Средство от бессмертия

Лечение давало свои плоды, и ко мне понемногу возвращалась память, замутнённая недавно пережитым душевным потрясением. Чувство было такое, словно врач скальпелем вскрыл давно зарубцевавшуюся рану и в ней снова бьётся алая живая кровь. Время лечит всё (это правда); боль любой утраты рано или поздно притупится, отступит в закулисье памяти, всё реже и реже напоминая о себе выбросами флешбэка тоски. Мне же было суждено снова пережить первые, самые горькие дни разлуки, когда кажется, будто тень усопшего ещё витает где‑то рядом: отголоски её слов, взгляда, жестов, запаха волос, звука шагов – то, что за долгие годы словно въелось в твою память, вросло в твою плоть так, что его можно оторвать только вместе с живой кожей. А ум говорит, что всё это уже мираж, иллюзия, фата‑моргана, демон прошлого, что гложет тебя только чтобы лишний раз напомнить раздирающее сердце «никогда». Но ты готов променять всю оставшуюся жизнь на один‑единственный день, любой из дней, когда вы были вместе.

Разве не эта мука от вечной, бесповоротной разлуки заставляет нас хранить старую фотографию, потёртую перчатку, срезанную прядь волос? Разве не она понуждает самого убеждённого атеиста поверить в загробную жизнь и вести разговор с мёртвыми, словно с живыми? Разве не она заставляет верующего отвратиться от Бога и проклинать жестокую природу, это чудовище с оскаленными клыками, что пожирает лучших своих детей?

Не буду распространяться дальше. Кто терял близких, тот меня поймёт.

Однако раз ты ещё жив, приходится как‑то жить или хотя бы делать вид, что живёшь. Возможно, я совершил ошибку, когда не дал выход горю, когда загнал его глубоко внутрь, но таков уж был мой нордический темперамент. На Востоке скорбящие родственники рвут на себе одежды, раздирают ногтями лицо, толкают вдов в погребальные костры мужей, а кочевники‑бедуины, хороня знатного родича, бросали в могилу живого верблюда с перерезанными сухожилиями и оставляли его медленно издыхать от голода и жажды, как будто мучения бессловесной скотины могли скрасить их траур по дорогому покойнику. В моих родных краях ещё не так давно на похороны приглашали народных плакальщиц, и старухи своими воплями и причитаниями как бы снимали часть груза с души тех, кто скорбел по‑настоящему, а не напоказ. Мои же глаза оставались сухими; я не пролил ни слезинки не то что на людях, а даже наедине с самим с собой. (И если бы знать заранее, чем мне аукнется эта внешняя твердокожесть!)

 

* * *

 

Мы с Полозовым были заняты тем, что день за днём восстанавливали в обратном порядке события прошедших месяцев.

– Так, что у нас, Олег Николаевич… Двадцать третье марта, четверг. Я в тот день был в мировом суде Приморского района, по делу о разводе, – перевернул Полозов очередной лист своего ежедневника.

– А я где‑то в эти дни принимал для утилизации партию бочек с крезолом. Бочки были совсем худые, решил проследить лично.

– Двадцать второе марта, среда… Встречался с клиентом – арбитражный спор двух хозяйствующих субъектов.

– А я в тот день решил срезать по целине – и потерял в снегу унт. Потом вернулся с лопатой, перекидал три КамАЗа снега, ничего не нашёл.

– Двадцать первое марта, вторник… Отгонял машину в сервис.

– Я в тот день из дома не выходил: метель была такая, что в метре ничего не было видно.

– Олег Николаевич, а вам не кажется, что мы какой‑то ересью занимаемся? Эдак мы с вами до сотворения мира дойдём и будем вспоминать, кто из нас что делал в первую седмицу…

И так мы бились не один день, пытаясь найти хоть какие‑то совпадения, извели кипу бумаги на вычерчивание сложных схем, а сторонний наблюдатель наших с Полозовым изысканий, перемежавшихся то выразительными жестами, то долгими паузами озадаченного молчания, по праву вручил бы нам приз как образцовым постояльцам этого дома призрения для умалишённых. Зная о моей гипертрофированной любви к порядку, Малик вписал в мою медицинскую карту диагноз «обсессивно‑компульсивный невроз», пока что со знаком вопроса (а какой диагноз он вписал в карту Полозова, до сих пор скрыто врачебной тайной).

Иногда наши беседы продолжались и по ночам, когда мы оба просыпались от своих кошмаров. Потому что стоило Полозову сомкнуть глаза ночью или прикорнуть днём, как я тут же являлся ему во сне и с маниакальным упорством отправлял адвоката в последний головокружительный полёт.

– Что у вас в этот раз, Олег Николаевич? – спросил меня Полозов как‑то утром. – От кого сегодня отмахивались?

– Не поверите, Евгений Андреевич! В этот раз явился конь с крыльями. Точь‑в‑точь как у того старичка‑маразматика с игрушечной лошадкой, только в масштабе двенадцать к одному. Кстати, что‑то его самого сегодня не видно… А у вас как проходит полёт?

– А я, Олег Николаевич, наконец‑то сподобился долететь до земли. Но странное дело: я не убился насмерть, а словно внутри меня сломался какой‑то стержень. А что дальше творилось, и рассказывать не хочется.

Сказать по правде, у нас не было шанса разгадать эту тайну, продолжай мы поиски в том же направлении. Я даже попросил врача взять у Полозова образец чернил с татуировки и собственноручно выполнил анализ в лаборатории при клинике – но и эта болезненная и технически сложная процедура не продвинула нас ни на шаг. Чтобы было понятней: представьте себе, как двое дикарей впервые в жизни держат в руках бумагу с написанным на ней текстом. Что бы они ни делали, как бы ни бились – мяли её в руках, пробовали на зуб, сжигали на костре – всё равно они не смогут понять смысла даже одной буквы или цифры. И как им дойти своим умом до того, что сперва нужно выучить азбуку?

 

* * *

 

Нам удалось продвинуться только в одном: татуировки, непонятно откуда возникшие на теле адвоката, действительно оказались собачьим клеймом. Как только Полозов согласился рассмотреть мою «бредовую» версию, наше расследование развивалось в духе чеховской классики: среди интимных знакомых Евгения Андреевича отыскалась некая дама с породистой собачкой, а у собачки на ухе и в паху было набито клеймо кинологического клуба, с точностью до знака совпавшее с искомой комбинацией.

– Как, вы сказали, называется эта порода? – спросил я, желая проверить одно предположение.

– Ши‑тцу. Вот её снимок… Это очень древняя порода – священный талисман китайских императоров. Согласно преданию, такая собачка сопровождала Будду в его странствиях, а когда принцу угрожала опасность, мгновенно превращалась в огромного льва. Но кроме умозрительного сходства между функцией телохранителя и моей профессией защитника, я не вижу никакой связи между мною и этим четвероногим пожирателем «Педигри».

– И я не вижу. И у меня ничего не сходится.