Средство от бессмертия

Меня ещё судьба уберегла – в тот день я не принимал никаких лекарств, кроме тех, что были намешаны в капельнице. А Полозов уже несколько суток глотал пилюли горстями, лишь бы забыться и избежать мучивших его сновидений. Только наутро мы узнали от врача, чем рисковал Евгений Андреевич: он рисковал остаться на всю жизнь «овощем» в инвалидном кресле или, того хуже, украсить своим портретом некролог на стене собственной адвокатской конторы.

Первой остановкой на нашем «пути бесчестья» оказался бар под названием «Жёлтый флаг» в каком‑то спальном районе города. Отпустив такси и прочитав на вывеске название заведения, мы с Полозовым понимающе переглянулись – нам обоим был известен смысл этого цветового символа. Мне – потому что я числился офицером запаса войск радиационной, химической и биологической защиты, а моему адвокату – потому, что он в недавнем прошлом был не последним специалистом по морскому праву, пока что‑то не разладилось в его юридической карьере. (Нет, жёлтый флаг поднимают не на крыше «жёлтого дома», как может подумать неискушённый читатель. Его поднимают на мачте карантинного судна со вспышкой заразной болезни на борту.)

– Три тысячи чертей! – воскликнул Полозов перед тем, как опрокинул первую рюмку спиртного. – Хорошо‑то как! – (При этом он даже не оглянулся вокруг, поскольку имел в виду не интерьер подвальчика, а своё собственное мироощущение.) – А теперь самое время поднять первый тост. Итак, рано или поздно настанет день, когда все мы умрём, а затем умрут все, кто нас знают. Память о нас развеется в веках, а прах ляжет к праху. И всё, что у нас есть, и за что стоит держаться, – это радость каждого краткого мига бытия. Скажите, ну разве не сглупил индийский принц Гаутама, когда отказался от личного счастья только потому, что всякое счастье преходяще: не успеешь оглянуться, как молодость сменится старостью, здоровье – болезнью, а жизнь – смертью? И пускай Будда и другие мудрецы учат, будто сладость земной жизни – всего лишь призрачный сон, а настоящая жизнь лежит по другую сторону! А я заявляю, что этот «сон» и есть единственно подлинная жизнь, и изнанка её – только чёрный тлен небытия. Поэтому, Олег Николаевич, давайте поднимем наши горькие чаши за то, чтобы радоваться hic et nunc, прямо здесь и сейчас! Будем радоваться тому, что имеем вокруг, ибо ничего другого нам не дано, и конец жизни всё равно един что для философа, что для его собачки.

– И давно ли, Евгений Андреевич, вы заразились таким экзистенциальным отчаяньем?

– Давно – ещё в мои четырнадцать лет. И в конце короткое примечание мелким шрифтом. Наш так называемый лучший из миров на самом деле – довольно дрянное и гиблое место. Но в нашей воле изменить его лучшему. Ну а если мы не в силах чего‑то изменить, нужно просто изменить наше отношение к этому чему‑то. Подумайте над этим. Жизнь всё время что‑нибудь отнимает – то друга, то здоровье, то золотую запонку. Однако один живёт себе и в ус не дует, а другой делает из этого вселенскую трагедию… А теперь ваша очередь. Давайте, рассказываете, чего вы так испугались. Неужели боитесь поверить, что на свете есть потусторонние силы? Или боитесь узнать, что у вас психическое расстройство? Причём, если быть до конца объективным, одно не исключает другого.

– Последнее резко, но справедливо. Нет, я не боюсь, что мне, убеждённому атеисту, придётся, как вы выразились, «позорно капитулировать перед правдой». Правду я приму, какой бы горькой она ни оказалась на вкус. Тут дело в другом… Как бы получше начать… Раз уж вы немного учили латынь, может быть, вспомните, как переводится выражение cursus honorum?

Полозов пригубил вторую «рюмашку», подпёр щеку ладонью и спросил с насмешливым удивлением:

– Олег Николаевич, вы что, решили устроить мне экзамен по всем непрофильным гуманитарным предметам? А можно как‑нибудь ближе к делу, без захода в средневековье и античность?

– Наберитесь терпения, вы сейчас поймёте, куда я клоню. Cursus honorum буквально переводится как «путь чести». Так в Древнем Риме, во времена республики, называли политическую карьеру государственного мужа от низших к высшим выборным должностям, вплоть до консула. Большей властью наделялся только диктатор, но его избирали, когда отечество было в опасности, когда ему грозил внешний или внутренний враг. Последним римским диктатором был Гай Юлий Цезарь, а до него – Луций Корнелий Сулла, весьма сильная и неоднозначная фигура. С одной стороны, он за несколько месяцев вытянул страну из кризиса, наполнил пустую казну, пресёк все гражданские распри. Но оборотной стороной его медали стали жестокие репрессии, подавление инакомыслия и расправа над политическими противниками.

– Одним словом, этакий древнеримский Пиночет во главе полицейского государства.

– Верно, в самую точку. А теперь осталось только напомнить вам, кто именно вверг страну в смуту, кто заставил сенат ввести бессрочную диктатуру. Это сделал другой великий человек – Гай Марий, прославленный полководец и настоящий народный герой, любимец солдат и плебса. Его даже объявили «третьим основателем Рима», когда он спас латинян и италиков от нашествия германских племён. Сулла был младше на двадцать лет и начинал службу под началом Мария. Сперва они неплохо ладили, но под конец рассорились насмерть и сделались злейшими врагами. И виноват в их ссоре был не злодей Сулла, а честный и добрый служака Гай Марий. А почему так получилось?

– Действительно, почему?

– А потому, что Гай Марий на старости лет сошёл с ума после пары апоплексических ударов. Физически он от них оправился, а вот умственно и морально – нет. Рвался возглавить армию в войне с понтийским царём Митридатом (да‑да, тем самым, что приучал себя к разным ядам, боясь покушения на свою персону!) – хотя последнему рабу было понятно, что бывший герой слишком стар и немощен для такой службы. Не говоря уже о том, что он мог умереть в самый разгар военной кампании. Но упрямство Мария было под стать его честолюбию. И когда сенат поставил во главе войска не его, а Суллу, Марий довёл страну до гражданской войны, триумфально вошёл в Рим во главе мятежников, – и устроил там кровавую баню, перебил всех врагов, а заодно и друзей, что попали под горячую руку. Едва не загубил карьеру молодого Цезаря, приревновав его к славе, – а ведь тот был ещё подростком, и ко времени его апофеоза Марий давно должен был умереть своей смертью. К счастью для всех, умер он вовремя – его добил третий удар, как вирус бешенства добивает старого пса, что много лет верой и правдой служил своему хозяину‑народу. Но перед смертью этот пёс успел натворить немало бед.

– Теперь мне понятно, чего вы боитесь, Олег Николаевич. Необратимых изменений личности, способных сделать из вас злодея? Так ведь вы не консул и не диктатор. Вы при всём желании не сможете устроить террор в масштабе страны. Не зря бодливой корове бог рогов не дал.

– Да разве дело в масштабе? В арифметическом количестве жертв? Творить зло, не ведая, что творишь, – вот что самое страшное. Сулла был безжалостным, беспринципным дьяволом, но он до конца жизни сохранил здравый рассудок. Поэтому имел возможность остановиться по своей воле. Кстати, он‑таки остановился: сказал «хватит», satis! – и добровольно сложил с себя полномочия диктатора. И Аугусто Пиночет Угарте в своё время поступил так же. А вот Гай Марий так и не сумел затормозить – бедняга даже не понимал, что катится по наклонной вниз…

– Олег Николаевич, да вы просто перестраховщик! Бьёте в набат, хотя ещё даже жареным не запахло.

– Возможно, Евгений Андреевич, возможно. Только если вдруг полыхнёт, тогда уже поздно будет…

 

* * *