Средство от бессмертия

Пожалуй, я не стану подробно описывать многие банальные, бесславные, а порой и просто безобразные эпизоды нашего ночного круиза, стартовавшего под жёлтым флагом. (Воистину, как вы яхту назовёте, так она и поплывёт!) Следующим нашим причалом оказалась какая‑то задрипанная пивная, а после её закрытия – лавочка у стола для домино во дворе многоэтажного дома, откуда нас вскоре турнули возмущённые жильцы. К тому времени мы с Полозовым уже успели выпить на брудершафт и перешли на «ты», но ещё много не добрали до той кондиции, когда собутыльники обычно поднимают вопрос о взаимном уважении. Вместо этого мы принялись обсуждать, как относится к нам обоим одна отсутствующая дама в интересном положении:

– Ты не обижайся, Олег Николаевич, – начал Полозов, подняв новый тост и выпив за Светино здоровье. – Но ведь я не глупей тебя. Внешне я привлекательней и физически крепче – хотя бы потому, что моложе. И возможности мои как защитника гораздо шире. Видит она меня почти так же часто, как тебя, – мы почти всё свободное время проводим вместе. Тогда почему она именно в тебе ищет заступника? Выходит, она доверяет тебе, считает, что на тебя можно положиться? А мне не доверяет, от меня ничего хорошего не ждёт?

– И ты не обижайся, Евгений Андреевич, – отвечал я ему. – Я по возрасту гожусь тебе в отцы, поэтому скажу без обиняков: ты рассуждаешь, как пацан. Если кто‑то – например, папа, – тебя похвалил, то ты хороший мальчик. А если кто‑то другой, – тот же учитель в школе, – тебя отругал, то ты плохой. Только ты не учёл, что родитель может быть пристрастным, а педагог просто встал не с той ноги. А ты всегда такой, какой ты есть.

– Допустим, в твоих словах есть резон. Но так тоже нельзя. Нельзя же всё время жить с закрытыми глазами, наплевав на чужое мнение? Эдак можно совсем загордиться, потерять чувство реальности.

– А ты его не теряй. Ты, наоборот, раскрой глаза пошире и задай себе вопрос: а судьи кто? А судьи у нас – больная девочка с сознанием испуганной птички. Что тебе до её мнения? И вот уж не думал, что в моём нынешнем положении смогу стать предметом чьей‑то зависти или ревности.

– Поправь меня, если я где‑то ошибусь, но в былые времена, когда ещё не изобрели разные датчики и анализаторы, рудокопы брали с собой в шахту клетку с канарейкой. И именно маленькая глупая птичка без ошибки чуяла то, что не мог почуять ни один человек с его могучим умом. Поэтому вопрос всё тот же: что со мной не так? Какую червоточину она во мне разглядела?

– Да, верно, была такая практика с канарейками. От неё отказались совсем недавно, в конце прошлого века. Вот только птичка чаще всего погибала, отравившись рудничным газом. А на Свету твои эманации не действуют вообще никак. Она тебя не боится и не избегает. И сейчас напротив тебя сидит человек, который вполне тебя уважает и доверяет тебе как защитнику. Поэтому следующий тост за тебя! Если бы не ты, я бы сейчас коротал дни очень далеко отсюда и наверняка не в такой приятной компании.

(Ну вот, мы всё‑таки коснулись темы уважения! И да, я не стал тогда ничего говорить Полозову про услышанную мною «волчью ноту» чтобы ещё больше не подорвать его веру в собственную добродетель.)

– Меня больше волнует другое, – продолжил я, – от чего именно она просит защиты, что её так напугало?

– Я тоже думал над этим, – ответил мне адвокат. – И считаю, что наша Светлана Денисовна стала жертвой домашнего насилия. Сразу предупрежу – никакими фактами я не располагаю. Просто интуиция.

– Да как такое возможно?! Это же чёрт знает что! Ты хочешь сказать, что это Иван довёл её до ручки? А с виду не скажешь – такой тихий, вежливый, внимательный… Совсем не похож на психопата.

– Олег Николаевич, да ты сейчас сам рассуждаешь, как полный инфантил! А как, ты думаешь, выглядит типичный социопат? Как этакий неистовый, громогласный мистер Броуди с суковатой палкой в руке? Будь оно так, их давно бы уже всех вычислили и переловили. Я хоть и моложе тебя, но опыта у меня в таких делах, поверь, побольше твоего.

– А что делать‑то тогда? Нельзя же просто так всё оставить, прикинуться, что ничего не происходит? Почему Малик и другие врачи не забили тревогу – это что, профессиональная близорукость или просто выгорание?

– Не всё так просто, Олег Николаевич, не всё так просто. Не считай, что другие дурнее нас с тобою. Чтобы забить, нужно сперва доказать. А как ты тут что‑то докажешь? Он ей руки не выкручивал, голодом её не морил, не пичкал никакими психотропными препаратами – это стало бы видно на первом же медицинском освидетельствовании. А оно ничего не показало.

– Да разве можно довести человека до такого состояния одними издевательствами и угрозами?!

– Можно, Олег Николаевич, ещё как можно! Поверь моему личному опыту. Можно довести и до сумасшествия, и до суицида. Вспомни Стэнфордский эксперимент – там здоровые, крепкие парни ломались на вторые‑третьи сутки морального давления. А они были добровольцами и знали, на что идут. Им даже деньги за это платили – но всё равно никто не выдержал и недели. И те парни могли хоть как‑то за себя постоять. А наша великомученица Светлана – это тебе не девушка с татуировкой дракона, у неё на лице написаны выученная беспомощность и комплекс жертвы. Такие, как она, даже жаловаться не побегут. Тем более, что ни бегать, ни жаловаться она не сейчас не может. Вот были бы у нас свидетельские показания, фотографии, а ещё лучше – видеозапись… Потому что Иван сам никогда ни в чём не сознается.

– Но зачем ему это?! Зачем ему так изгаляться над своей женой, будущей матерью их ребёнка? Да она сама ещё почти ребёнок! В конце концов, если она ему так опостылила, почему просто не развестись, не уйти из дома? …Нет, не могу я в это поверить! Ни ум, ни душа такого не принимают.

– Ну, не верь, твоя воля, – пожал плечами Полозов.

 

* * *

 

И вот наконец мы добрались до конечной точки нашего похода.

В четыре часа утра мы с моим адвокатом, одетые в больничное неглиже и уже изрядно захмелевшие после сидения в очередном баре, ввалились в здание международного терминала «Пулково» чтобы купить алкоголь в магазине дьюти‑фри. (Полозову вдруг вспомнилось, что на эти торговые точки не распространяется запрет продавать крепкий алкоголь после вечернего «комендантского часа».) От нашей больницы до аэропорта путь лежал неблизкий, но я не зря помянул в разговоре бешеную собаку, – а для неё, как известно, и семь вёрст – не крюк.

Пассажиры, ожидавшие посадки на рейсы, косились на нас кто с иронией, а кто с подозрением, и слава богу, что я не понимал большей части из того, что про нас говорили: как водится, в аэропорту было много иностранцев. Однако не было нужды становиться полиглотом чтобы уловить общий смысл их комментариев.

Наконец вдалеке замаячила заветная цель – залитая светом витрина магазина, где можно было в любое время суток отовариться спиртным в стеклянной таре. На тот момент мы ещё не прошли точку невозврата и вполне могли вернуться назад, я – под свою капельницу, а мой собутыльник – под соседнюю. Однако в Евгении Андреевиче уже проснулась непреодолимая тяга к приключениям.

Но возникло неожиданное препятствие: для покупки товаров в магазине беспошлинной торговли требовались посадочные талоны на самолёт, а их у нас, разумеется, не было. Сотрудник аэропорта развернул нас на входе в пассажирскую зону терминала, но по какой‑то причине – видимо, не оценив до конца серьёзность наших намерений, – не стал вызывать подкрепление.

– А иди оно всё к чёрту! – Полозов с досады едва не швырнул в стекло свой телефон, но я вовремя перехватил его руку. – Нужны билеты – будут вам билеты!