Средство от бессмертия

Кроме исчерпания всех возможных тем для беседы, имелось и ещё одно, вполне житейское обстоятельство: продукты в двух сумках, что стояли в ногах у Тамары (и ещё две таких же стояли при её молодой родственнице), явно не становились свежее, а наоборот, грозили расцвести какой‑нибудь не полезной для организма кишечной палочкой.

И вот уже нам пора бы разойтись по всем правилам дипломатического и бытового этикета, да и просто по всем законам здравого смысла, но что‑то держит цыганку, какой‑то вопрос, или просьба, или невысказанное соображение… Мне пришлось первым раскрыть карты:

– Тамара, вы хотели меня о чём‑то спросить? Так спрашивайте, не стесняйтесь!

Легко сказать – не стесняйтесь. Тамара очень стеснялась, колебалась до последней секунды, переминалась с ноги на ногу, пару раз оглянулась на свою спутницу и наконец решилась:

– Слушай! – сказала она вкрадчиво, взяв меня за рукав. – Ты, как я вижу, человек хороший… Ты уж дай мне, пожалуйста, какую‑нибудь копеечку – просто детям на хлебушек…

Вот как они это делают?

 

* * *

 

Пока я вёл свой рассказ, мне казалось, что Полозов совсем меня не слушает, и напрасно казалось: как‑никак, он был профессионалом своего дела и цепко запомнил все подробности, имена и явки.

– Агалатово, я правило услышал? Так ведь это недалеко отсюда. Может, попробуем её разыскать – всё‑таки фигура приметная, а в жизни чего не бывает? Да и тебе, Олег Николаевич, приятно будет: хоть одна живая душа зайдёт тебя проведать.

Невероятно, но Полозову всего за пару часов удалось через свои связи разыскать мою старинную знакомую. Тамара ещё лет пятнадцать тому назад переехала к сыну: тот осел под Ленинградом после службы в армии и обзавёлся собственной семьёй.

Дело было за малым – получить разрешение главврача на посещение клиники гадалкой и её свитой. Когда я изложил свою экстравагантную просьбу, Малик сначала посмотрел на меня поверх очков, а потом долго молчал, словно напрочь забыл русский язык, который так прилежно изучал последние три десятка лет.

– Ты уж будь добр, ответь что‑нибудь, да или нет, – не выдержал я. – Дело‑то простое, над чем тут думать?

– Да я вот сейчас прикидываю, – ответил наконец Малик, – отменить тебе антипсихотики или, наоборот, увеличить дозу?

– Кончай глумиться над больным человеком!

– Ты знаешь, я после двух десятков лет практики думал, что уже вряд ли чему‑нибудь удивлюсь. А с тобой что ни день – то новое открытие.

– Так я не за себя хлопочу, а за Полозова. Не отбирай последнюю надежду у пациента!

– Ты сам‑то себя сейчас слышишь? Я даже не говорю, что затея бредовая. А если они что‑нибудь сопрут здесь?

– Фу, Малик! Уж от кого, а от тебя я не ждал подобных предрассудков!

– Хорошо, пусть приходят! Вы только с ними не пейте. И без них тоже.

– Да мы и не собирались. Ладно, спасибо тебе! Пойду, не буду отвлекать от работы.

Я уже шёл по коридору, когда Малик крикнул мне вслед:

– И только чтоб медведя с собой не приводили!

 

Примечание:

 

1. Марк Туллий Цицерон (106 до н. э. – 43 н. э.), Фёдор Никифорович Плевако (1842–1909), Анатолий Фёдорович Кони (1844–1927) – знаменитые адвокаты, прославившиеся своим красноречием.

 

Глава 13

 

Правду говорят: порой не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь. Как смог бы я три десятка лет назад угадать наперёд, что пожертвованная цыганке копеечка обернётся подобным фестивалем? Конечно, я понимал, что Тамара уже в годах и, скорее всего, приедет не одна, а с кем‑то из молодых родственников. Но когда с утра у ворот клиники собрался настоящий цыганский табор – человек сорок, не меньше, я только рот раскрыл от изумления. Что уж говорить об остальных пациентах, медиках и иже с ними, кто не был в курсе наших с Полозовым планов на ворожбу?

Конечно, всё обошлось без «изодранных шатров», плясок у костра и учёных медведей на цепи, однако зрелище получилось весьма впечатляющим, и почти вся «безумная больница» собралась поглазеть на моих гостей, а Полозов воочию убедился в том, что к нему приехала не какая‑нибудь профурсетка из погорелого театра, а многоуважаемая и сведущая в своём деле сивилла, можно сказать, высокого ранга специалист. (И всё‑таки, как много в любом, даже таком странном деле могут значить антураж и умение пустить пыль в глаза!)

Несмотря на наше мимолётное знакомство, Тамара меня не забыла. И дело было не в той «копеечке на хлебушек детям»: с годами я понял, что принял участие в каком‑то необычном обряде, особом ритуале общения её народа, – это всё равно что потереться носами у маори или показать друг другу язык у тибетцев.

Тамара с тех пор мало изменилась – только её черные с проседью волосы стали совсем седыми, и прибавилось морщин на лице. Я не мог похвастаться тем же: как правильно заметил Малик, годы берут своё. Однако цыганка сразу же узнала меня среди пациентов клиники. С минуту она всматривалась в толпу через решётку ограды, приложив к лицу сложенную козырьком ладонь, а потом радостно помахала мне рукой.

Встретив старую цыганку, я испытал щемящее чувство тоски по молодости, по прежней жизни, полной нелёгких забот, но всё же такой простой и счастливой. Тамара что‑то говорила мне о семье – о детях, внуках и правнуках. Правда, пока мы поднимались по лестнице и шли по коридору, ей не хватило времени чтобы просто перечислить по именам своё потомство по прямой линии. А мне нечем было похвалиться, и в ответ на вопрос, как случилось, что я оказался в больнице, да ещё под присмотром полиции, я сперва отшутился: дескать, настоящая гадалка и так всё прочтёт по картам, – и про дальнюю дорогу, и про казённый дом.

Но потом мне всё‑таки пришлось остановиться чтобы поведать о скорбных событиях последнего года жизни. Тамара была потрясена: цыганка застыла напротив с таким видом, как если бы она, идя знакомой с детства дорогой в российской глубинке, неожиданно упёрлась в подножие Китайской стены. Она как‑то видела меня вместе с Лизой и чуть не до слёз умилилась нашим идиллическим отношениям. И теперь старая гадалка растерянно смотрела то на меня, то сквозь меня, словно ища какую‑то точку опоры в окружавшем нас воздушном пространстве.