Троллья поганка

Или… его семья зачем‑то осталась? Такое ведь тоже возможно. И тогда он действительно мой ровесник. Его страсть к странному ядовитому напитку легко объясняется как раз тем, что он рос среди людей. А плащ и кинжал перешли к нему от отца…

– Крошка, ты о чем задумалась?

Пока я размышляла о том, кто же он, навязавшийся мне в спутники странный мужчина, Эслентейн успел загасить костер и даже свернуть наш спальный мешок.

– Думаю, сколько тебе лет, – призналась я. Иногда, чтобы получить честный ответ, лучше всего задать прямой вопрос.

– Во время великого исхода эльфов я был примерно таким же наивным ребенком, как ты. – В этот раз усмешка у Эслентейна вышла не очень веселой.

Значит… Ледяные грани! Ему примерно лет пятьсот? Интересно, сколько это по меркам эльфов? Для высшего дракона это взрослый зрелый мужчина, готовый к тому, чтобы продлить свой род.

Тха‑арису еще далеко до зрелости, он совсем недавно перешагнул за черту юности. Ра‑аброн – муж На‑арис – с натягом может считаться зрелым. Но с продлением рода у них с сестрой что‑то не складывается, а может, они вообще пытались создать видимость попыток исключительно ради моего отца.

Для детей высших, не получивших вторую ипостась, пятьсот лет – это много. Обычный дракон живет от силы тысячу, человеческие потомки и того меньше. То есть для двух моих старших сестер, рожденных после На‑арис, пять сотен – это дряхлая старость. Они и так уже… не очень молоды.

Для вампиров пять сотен – тоже большой срок. Но они сами не умирают, так что среди них есть и те, кто старше моего отца. Но есть и «не выдержавшие скуки бессмертия» – так у них принято оправдывать своих собратьев, спаливших самих себя на солнце, например.

Интересно, сколько пять сотен лет для эльфа… и… Может быть, ему во время исхода было не двести, а двадцать?!

– Детка, будь ты эльфийкой, я бы сказал, что гожусь тебе в отцы. Если бы у моего поколения не было проблем с продолжением рода.

Эслентейн устал любоваться на мое задумчивое лицо и сжалился. Я благодарно кивнула и улыбнулась, давая понять, что оценила некоторый намек на юмор.

Значит, у эльфов возраст определяется примерно так же, как и у высших драконов. И… проблемы у нас схожие.

– Сначала мы развиваемся почти как люди, так что на момент великого исхода мне не было и сотни. Я был еще мальчишкой, который наивно считает себя уже взрослым. А вот достигнув зрелости, мы перестаем меняться внешне до самой смерти.

 

– А сколько живут эльфы?

Если бы я могла втянуть сказанную фразу обратно, обязательно так бы и сделала, но она уже вылетела на волю. И мне было ужасно за нее стыдно…

– Думаю, где‑то еще лет через пятьсот‑шестьсот я начну постепенно стареть, а через тысячу стану дряхлым эльфийским стариком, – рассмеялся Эслентейн.

Только я чувствовала, что ему почему‑то невесело.

– Магия уходит из этого мира, а эльфы, как и драконы, очень от нее зависят. Так что, возможно, все закончится гораздо раньше и мне не придется ждать так долго.

После этих слов у меня не осталось никаких сомнений: тему про возраст и длительность жизни лучше больше не поднимать.

И тут к нам очень поспешно подбежал Синдр, глаза у него странно сверкали, воинственным азартом.

– Лешак сказал, что по дороге из Фрайдера скачет группа всадников. Быстро скачет. И леший уверен, что они собираются напасть на обоз.

– Как далеко? – Эслентейн резко встал, оглядел поляну, явно что‑то взвешивая и обдумывая.

– Приготовиться к нападению успеем, а сбежать от них – нет. – У чудовища даже выражение лица изменилось, и из добродушного или брюзжащего придурка он стал похож на готовившегося к битве воина.

– Хорошо, что не в ночи нагнали. Хотя жаль, что Алран не сможет с нами повеселиться. Он любит драки.

Этих нескольких фраз мне хватило, чтобы понять две вещи. Эслентейн знает, как зовут вампира, который нас спас. И уже успел выяснить, что тому нравится. Только… Ледяные грани! Когда?

 

Часть 1. Глава 19

 

Синдр:

Леший понуро мялся рядом, пока я ополаскивал котел и тарелки. Лицо у него было настолько задумчивое, что даже сквозь висящие космы мысль светилась. Я пару раз покосился на него с сочувствием, а потом сжалился над бедолагой.

– Сказать чего хочешь или попросить? Давай, скромняху не строй, а то кикиморы засмеют.

– Дык… Это… люди скачут. Той дорогой, что и вы приехали. Шишак над ними пошутил, а они его того…

Я чуть помытую посуду из рук не выпустил, так хотелось у виска покрутить и одновременно пригорюнившегося косматого лесовика по плечу похлопать. Убить лешего в лесу – это равносильно самоубийству. Только все не так уж плохо оказалось.

– Головой в моховую кочку воткнули. – Горемыка лохматый хихикнул, глядя на меня, но предусмотрительно в сторону отпрыгнул. А то бы вымытым котлом по своему немытому котелку с размаху получил, я на моховые кочки не размениваюсь. Стою тут, ему сочувствую, а он надо мной шутить удумал.

– Но разговоры он подслушал. За вами они скачут. Обидел их кто‑то из вас очень, большие деньги они из‑за вас потеряли. И огромный зеленый орк в разговоре несколько раз упоминался! – Тут пакостная образина снова захихикала. Правда, не удрал, вернул меня до поляны быстрой тропой, как договаривались.

Первым делом я добежал до нашего костровища и предупредил эльфа:

– По дороге из Фрайдера скачет группа всадников. Они собираются напасть на обоз.

– Как далеко?

Белобрысый, уже заранее смурной, обошелся без своих шуточек про «зелененького» и сразу начал задавать правильные вопросы, а не метаться в панике.

Чахла тоже смотрела на меня напряженно‑внимательно и паниковать явно не собиралась.

Это хорошо, потому что я уже решил спрятать ее на время заварушки у лешего. А истерящую поганку он под свою опеку брать не станет. Не настолько сильно он нам задолжал.

– Приготовиться к нападению успеем, а сбежать от них – нет.