Врачевательница

«Стоило ли умирать за Идвион?» – думал Бартлид, не обращая ни малейшего внимания на пролетающие над ним льдины. Такие мелочи не волнуют, если из брюха торчит внушительных размеров сосулька. Несмотря на крепкий мороз, Бартлид ощущал сильный жар и непрерывную боль. Он поднес дрожащую, пунцовую от холода руку к основанию плотно вошедшей в плоть сосульки. Дыхание сбилось, резь не позволяла потерять сознание. Он наблюдал за тем, как сосулька краснеет от густой крови, еле сочившейся из раны.

«И какой я после этого одерт? Какой я защитник идвионских земель? Трус!» – мысленно сказал он себе.

И верно, одерты не боялись смерти. Или, по крайней мере, тщательно скрывали свой страх. Военные, родом из Кригара, они обладали силой одной из природных стихий: огнем, водой, землей, воздухом. Кригарки рождались без колдовских сил. Но был ли раненый Бартлид достойным той силы и истинным борцом? Он не знал, так как не мог найти в себе храбрости, чтобы вытащить эту сосульку.

Рыча от боли, Бартлид зажмурился и зарылся ладонями в снег, словно это могло ослабить его страдания. Он умирал один. Другие одерты проносились мимо на конях и, увлеченные битвой, не замечали его. Лишь со свистом в бледно‑синем небе пролетали все те же прекрасные, но в то же время смертоносные льдины. Крики воинов были для Бартлида как колыбельная песня перед наползающим сном. Веки его с каждым мгновением тяжелели, и он плохо различал голоса.

Бартлид засыпал вечным сном, с досадой размышляя о своей жизни. Он стыдился многих поступков, которые совершил, но не питал жалости к своей участи, потому что считал свой удел справедливым. У него не было особенных достоинств, да и мир вряд ли скорбел бы по его душе. Он только недавно начал помогать идвионцам и мог бы превратиться из ничтожества в героя, но не успел. «Не ради праздных дел создал Миртл человека, – подумал Бартлид, – и поэтому забирает мою душу». Он не оправдал ожидания Бога.

Неожиданно вдали кто‑то запел. «Это, верно, тоненький и складный голосок певчей птички, что сладко струится из ее клювика». Бартлид решил, что уже отправляется на небо, где его песней встречают в Царстве Миртла.

Юная девушка склонилась над полумертвым телом. Бартлид приоткрыл глаза и принялся разглядывать, как он думал, небесную посланницу, которая призвана сопроводить его душу в иной мир. Ее локоны цвета густой смолы завитками струились по плечам, а глаза цвета весеннего омфалодеса внимательно разглядывали его рану. Девушка стянула с плеча сумку из козьей кожи, вынула из нее несколько пузырьков и улыбнулась. Одерт не мог поверить, что перед ним неведомой красы дева с гладкой, как воск, кожей и свежим румянцем лепестков чайной розы.

Непорочная дева приказала раненому считать до трех, но не успел он открыть рот, как она уже извлекла сосульку из его брюха. Бартлид издал такой крик, каким младенец встречает рождение. Потом он скорчился от боли и снова закрыл глаза. Он попытался сосредоточиться на звуках битвы: откуда‑то сбоку доносились стоны раненых, ржали лошади и слышался лязг металла.

Бартлид ощущал то жжение, то холод, то облегчение. Он прерывисто дышал, но самочувствие его улучшилось. Через несколько минут Бартлид открыл глаза и осмелился взглянуть на рану. Оказалось, за это время посланница расстегнула его шубу, разрезала кожаный дублет, нанесла бьющие вонью в нос мази и начала сшивать края раны. Горячка отступила, и Бартлид узнал в спасительнице врачевательницу в серых одеждах. Они помогали раненым на поле боя и в лагере одертов, расположенном у подножия гор Финрейк.

– Как… как тебя зовут? – спросил Бартлид, когда она кончила латать его.

– Хенрика, – пропела девушка и исчезла.

Прежде чем появилась подмога, одерт терял сознание несколько раз. Проваливаясь в глубокую тьму, он слышал звон голоса врачевательницы.

 

***

 

Лагерь одертов насчитывал больше пяти тысяч человек и походил на небольшой военный городок. По всему периметру его окружал частокол. Внутри можно было отыскать все, что душе угодно: аптеку, кузни, игральный дом «Колода», бордель «Кошачьи коготки» и питейные заведения «Черный гусь» и «Топор». Городок оберегали часовые, целых восемьдесят голов, и раз в сутки начальник караула менял им клич.

Когда в северной части лагеря слышался рев, это означало, что одерты праздновали очередную победу кригарской военной песней: разжигали большие костры, в которые вместо дров бросали останки альбиносов. Такие костры были традицией, а отнюдь не жестокостью. А с юга доносились иные звуки – возгласы уже крепко напившихся и рыгающих в ритм одертов.

– Господин Рун‑Стоун, – заверещал низенький паренек, шмякнувшись на спину. – Господин Ингвар тама… – продолжал он говорить, поднимаясь на ноги. – Скорее, господин! Он тама!

Густав Рун‑Стоун, приземистый мужчина в дубленке из мериноса, неторопливо направился навстречу пареньку, только что извалявшемуся в снегу.

– Он… он это… Ну, господин Рун‑Стоун, произошла белиберда, не иначе же… Брат мой в беде!

– Йозеф, Йозеф, я не понимаю. Успокойся, – в недоумении проговорил Густав.

– Господин Ингвар приказал брата моего, ну, Хеннинга, друга вашнего, наказать! Говорю вам, скорее пойдемте! Спасать его надо, а только вы сможете отговорить господина Ингвара. Злой дух в него вселился.

– Хеннинга? За что он приказал его наказать? – с недоверием спросил Густав.

– Сказал, что он это… ну, предатель.

– А он предатель?

– Никак нет, господин Рун‑Стоун. Ну, какой из него предатель? Ха. Не он это, не он! Перепутали! Скорее же! Скорее! У озера они!

Не понимая до конца, что произошло, Густав поспешил за Йозефом.

Господин Ингвар был одним из тех, кто усовестил кригарский парламент и заставил его посмотреть иначе на Идвион. Он же ратовал за незамедлительное вторжение на территорию соседнего государства. По сей день он помогал защищать идвионские земли от врагов, поэтому шел на любые меры, если дело касалось безопасности Идвиона.

У крошечного озерца, коему и название не дали из‑за его скромного размера, стояла группка одертов, а вместе с ними господин Ингвар. На берегу, связанный тугими веревками, лежал избитый до полусмерти Хеннинг. Это сделали, чтобы он наверняка не смог улизнуть от наказания. На лице у него были гематомы и отеки, вместо глаз остались лишь щелки, а нос от ударов превратился в лепешку. В центре озерца соорудили прорубь. Хеннинг рыдал, заклинал оставить его в живых, пытался встать, но у него ничего не выходило. Он падал снова и снова.

– Эрик, что происходит? – спросил спокойно Густав, тем не менее тревога в нем росла.

– Густав! Густав! Скажи ему, что я ничего такого не сделал! – рыдал Хеннинг.

Густав растерялся. Он не узнал Хеннинга, когда‑то неустрашимого и сильного воина, готового с достоинством принять смерть. Теперь перед ним лежал трус и молил о спасении.

– Господин Ингвар, прошу вас, отпустите моего брата! – проскулил Йозеф, топчась перед ним как собачонка, желавшая получить кость. – Проявите же ваше прославленное милосердие!

Лицо Эрика Ингвара было непроницаемым. Глядя куда‑то в заснеженную даль, он бросил:

– Йозеф, поди прочь или отправишься вслед за братом!