Вынужденная посадка

Осознание действительности приходило медленно. Ничто не тяготило – ни боль, ни забота. Повёл руками в стороны – руки ощутили преграду. Ложе имело борта, не очень высокие. Я опёрся о края и приподнялся.

Послышались шаги. В помещение вошли двое мужчин в белых халатах. Передний – огромный, высокий, чернобородый – обратился ко мне:

– Лежите, лежите, дорогой!

Я послушно улёгся. Молодой голос, очевидно принадлежавший спутнику бородатого, удивлённо произнёс:

– Ну, чудеса! Обезьяны дохнут как мухи, а людям хоть бы что.

– Саша, не болтай, – оборвал его бородач. Он достал из кармана халата некое устройство с кнопками, цветными лампочками и цифровой шкалой. Вытянул на эластичном проводе датчик и прикоснулся им ко мне там и тут. (Я вдруг понял, что лежу совершенно голый)

– Сгодится, – уважительно проговорил спутник бородатого.

– Ещё бы не сгодилось, – буркнул тот.

Он убрал приборчик.

– А теперь, мой друг, можете вылезть. Можете?

Я молча кивнул и выбрался на пол.

– Профессор Новицкий, – представился бородатый. – Дмитрий Антонович. – А это мой помощник, Александр Иванович.

– Саша, – улыбнулся помощник.

– Саша, – согласился профессор. – Кандидат наук, восходящее светило. Только иногда несдержан на язык.

Кандидат скромно промолчал.

– А вас как называть, дорогой?

– Ярослав. Нестеров Ярослав Матвеевич.

– Помнит! – вполголоса обрадовался Саша.

– Тихо! – сказал ему Новицкий. – Да, Ярослав Матвеевич, это был небольшой тест. Вам не в обиду?

– Да нет, – засмеялся я. – Ради бога…

За окном все так же от ветра раскачивались вразнобой зелёные ветки. И это раскачивание таинственным образом скрывало в себе обещание какой‑то огромной, почти нестерпимой радости.

– Лето, лето, – в восхищении пробормотал я.

– У вас хорошее настроение? – спросил Саша.

– Да, очень.

– Эйфория, – сказал профессор. – Как и должно быть.

Я знал, что такое эйфория, и не обеспокоился. Впрочем, сейчас вряд ли что‑то могло меня обеспокоить.

– Ну хорошо, – подвёл итог профессор. – Одевайтесь, и пойдём отсюда. Вот ваша одежда, – он кивнул вбок. На небольшом кубообразном возвышении лежало… Я присмотрелся. Это была не моя одежда. Впрочем, разобраться, что куда надевать, было нетрудно.

Врачи повернулись к окну. Я оделся – вещи были простые, удобные – сказал «готово», и мы вышли в широкий, слегка изогнутый коридор с окнами по одной стороне. Это была такая же прозрачная стена, чуть наклонённая внутрь. По ней тянулись во все стороны, прихотливо изгибаясь и перекрещиваясь, редкие полосы из серебристого металла; при желании их можно было считать оконным переплётом.

По‑прежнему ни о чём не вспоминалось, не возникало никаких вопросов, ничего не замышлялось наперёд. Не было ни прошлого, ни будущего. Была только эта минута, и в ней не содержалось ничего тревожного.

Справа, за нескончаемым окном коридора я видел – метрах в двадцати – неровную зелёную стену деревьев. Перед ней располагалась серовато‑сиреневая площадка; по её дальнему краю выстроилось несколько странных разноцветных экипажей, величиной с крупный легковой автомобиль, но, кажется, без колёс. У одного из них, синего, прозрачный верх был откинут. Рядом стояли мужчина и женщина. Он – высокий и широкоплечий, в легком белом комбинезоне. Женщина была в светло‑зелёном коротком платье, загорелая, стройная, с буйной гривой рыжих волос, отдуваемых ветром – точно костёр, горящий вбок и вниз… Всё кругом носило неуловимый оттенок необычности – но не удивляло. Словно бы сон смотришь. Во сне всё правильно, а удивляться начинаем, когда проснёмся.

– Мы должны кое‑что вам рассказать, – обернулся Новицкий. – Поручим это Саше. Он вас заодно и покормит. Есть хотите?

Я вдруг осознал, что зверски голоден.

– Хочу! Ужасно хочу.

– И прекрасно, – сказал профессор. – Ешьте, беседуйте. Я приду позже.

Он набрал скорость и ушёл вперёд.

Саша открыл толстую дверь с закруглёнными углами. Просторное помещение за дверью было без всякой закономерности уставлено лабораторными столами с разнообразными приборами. Между столами, в углублениях, ограждённых бортиками, росли комнатные цветы. Врач увлёк меня туда, где разросся куст фуксии со множеством висящих красных цветков‑вертолётиков. Мы сели возле прозрачной стены.

– Сначала еда, – сказал Саша, отводя со лба светлый чуб. Он протянул руку к невысокому круглому возвышению в середине столика и понажимал кнопки. Откинулась крышка; откуда‑то из глубины вынырнул маленький белый брусок. Молодой врач проворно снял его и продолжал снимать всё новые и новые поднимавшиеся «посылки» – плоские контейнеры величиной с небольшую тарелку. Все они были затянуты в плёнку, под которой проглядывался некий твёрдый предмет.

Саша аккуратно срывал плёнку. Предмет оказывался ложкой или вилкой. В первом контейнере было нечто похожее на бифштекс. Второй содержал изрядную порцию заливной рыбы. Третий… Похоже, кормили здесь прилично.

– С этим осторожно, – предупредил Саша, берясь за самый крупный контейнер. – Не переворачивайте, не наклоняйте. Здесь суп.

– Ясно, – невнятно отозвался я, уничтожая заливную осетрину. Саша пододвинул большой контейнер. Суп был чертовски красив и запашист. Он имел огненно‑рыжий цвет, в нём плавали капельки масла и множество каких‑то крохотных ярко‑зелёных листочков. Он был горячий, густой и невероятно вкусный. В непрозрачной глубине нашаривалось что‑то многообещающее. Это оказалось отчасти крупной варёной фасолью, отчасти непонятно чем, но тоже вкусным. Я приятно удивился, обнаружив в глубинах ещё и кусочки обыкновенного картофеля…

Принялся за бифштекс – сочный и в меру острый. И лишь съев его, смог остановиться, чтобы спросить:

– А почему оно всё время горячее?

Саша указал на кнопку сбоку у подошвы контейнера.

– Автономный подогрев.

Сам он ел такой же обед. Пояснил:

– Я вам заказал по своему вкусу.

– У вас хороший вкус! – воскликнул я.

– Да ну? – улыбнулся молодой врач.