Вынужденная посадка
– Нет. Уже перебесились. Поняли, что без толку. Хотя главного, кажется, всё‑таки не поняли. Главное – не воздать, а спасти. Избавить нормальных людей от опасности, от агрессии бесов.
– В нашей стране, – сказал я, – многим эта решительность страшна. При Сталине погибла масса невинных.
– Да, после такого применения подобрать это хорошее, мощное оружие – конечно, решимость нужна. Вы же заметили, какой визг подняли журналисты и блогеры.
– На всякого мудреца довольно простоты.
– И всегда врали, что казни не изменят ситуацию с преступностью. А по американской внутренней статистике, одна смертная казнь предотвращает восемьдесят пять убийств.
– Что удивительно: вы семеро здесь и несколько сот хороших парней по стране – и дело пошло. Но… Не может ли случиться так, что ваша могущественная кабина рано или поздно прямым ходом попадёт в руки плохих парней? Выпытывать номера счетов, почтовые и прочие пароли, интимные признания? Корпоративные и государственные секреты?
– Было, Григорий Захарович, было. Но своих работников мы набираем сами. На вшивость проверяем в тех же кабинах. А захват извне… Был случай. Группа предпринимателя Шмырлина… При содействии начальника областного УВД. Вся эта компания сидит. А наши технологи проявили себя доблестно.
– Да, я знаю. Подвиг лейтенанта Зимина…
– Если всерьёз интересуетесь – езжайте туда. Побеседуйте с капитаном Башкировым и лейтенантом Гончаруком. Только к вдове Зимина, пожалуйста, не ходите.
– Ну, я же понимаю…
– Потенциально любой из моих офицеров – Герой России. А это шмырлинское «выступление»… Вы можете представить себе экстремистов, штурмующих московский офис ФСБ? Или наш?
– Не могу. Это самоубийство.
– В регионах это такой же нонсенс. Наше оборудование монопольно принадлежит государству. Так же, как боевые самолёты в каком‑нибудь авиагарнизоне… Иностранные разведки гораздо опаснее. Но мы уж стараемся защищаться.
– Некоторые утверждают, что у вас нечто, напоминающее опричнину Ивана Грозного.
– Новое – хорошо забытое старое. Хотя Карцева я бы с Иваном Грозным не сравнивал. Это оставим либеральным журналистам и блогерам.
– О, либеральные журналисты… Какая‑то девица предложила издавать журнал «Братва». Дескать, значительная часть россиян прошла через тюрьму и зону, и заслуживает собственного журнала.
– Ну да, ну да. Заслуженные наши. Чтобы козёл не вонял, давайте мы ему рога позолотим. Не хватало ещё этих резервистов объединять и сплачивать.
– Дешёвка. Такие журналисты до тех пор либералы, пока их самих не ограбили на улице, квартиру не обчистили. Но согласитесь, сидели не только уголовники.
– Соглашаюсь. Но инженер, в своё время отсидевший два года за самиздат, не бросался воровать и грабить. И уж точно не станет позориться, тусоваться в таком журнале. Не для людей это издание.
– Сейчас инженеров мало. Всё блогеры и менеджеры. Юристы‑экономисты. Безработные, разъезжающие на «бентли»… Ничего не стесняются. Молодёжь совсем другая. «Восемнадцать мне уже», «Ты берёшь меня даром».
– Да, нынешние потеряны. Прекрасно видно по тому, что поют, что слушают. «Честного не жди слова, я тебя предам снова».
– Значит – надежда на маленьких?
– На самых маленьких. Рождённых сегодня. Так говорит мой зам, очень талантливый молодой человек.
(И снова в памяти – проносящиеся зелёные вагоны…).
– Сейчас уж в моду вошло, – с отвращением сказал я, – гордиться срамом. Демократия! Проститутки, гомосеки, бандиты. Как бы тоже люди…
– Именно тоже. По одну сторону – люди, по другую – тоже люди. По‑простому – бесы.
– Ав чём тут причина, как считаете?
– Демократия и свобода бизнеса. Вся «независимая» журналистика кому‑то прислуживает. Телевидение, кинопрокат… Театры… Большой театр ставит Сорокина. Это, по‑вашему, что?
– Позор. Национальный позор.
– Поздравляю, мы с вами единомышленники. Но деньги‑ то не пахнут! Богатый человек желает смотреть не где попало, а в Большом театре Сорокина, Баркова, хоть бомжа подзаборного. Ну, вкусы у него такие. Проявите понимание, чёрт возьми! Ан нет. Большой театр проявлять понимание не хочет, брезгливо морщится, хамит, кивает на вековые культурные традиции. И тогда… в Большом театре меняется руководство. Совершенно, как вы понимаете, естественным образом.
– Да уж, «естественным»…
– Мы, технологи, появились неспроста. Прежняя система оказалась бессильна. По разным «объективным» причинам. Худому танцору всегда что‑то мешает.
– Знаем, что… – улыбнулся я. – Но вы‑то оказались добрыми танцорами. Только как же быть с равновесием в мире между добром и злом? Уничтожите зло – что тогда?
– Зло порождает горе.
– А не познавши горя, разве сможем ценить счастье?
– Если уж без горя никак, пусть оно сидит в своих естественных резервациях: смерть близких, несчастная любовь, непонимание, творческие неудачи… Да мало ли! А если кто причиняет другим несчастье сознательно, ради собственной выгоды – от таких мир надо чистить. Что они нарушители закона, это примелькалось и не звучит. Главное, что они – угроза несчастья, сеятели горя.
– Вы, Ярослав Матвеевич, явно окончили ефремовскую Академию Горя и Радости.
И сразу я пожалел о сказанном. Лицо собеседника дрогнуло, как от внезапной боли. Меня обдало волной трагического надлома… Генерал овладел собой, произнёс медленно, ровным голосом:
– Каждый в ней учится. Кто‑то оканчивает полный курс, кто‑то нет…
Я посмотрел на часы и встал.
– Пойду, пожалуй… Между прочим, правильно, что вы сначала ликвидируете низы криминала. Сделали себе имидж и при этом не очень всполошили верхи. Кроме самых умных. Выглядите этакими «уличными патрулями»…
– Самые умные, как обычно, обречены на непонимание. Вещие Кассандры…
Мы спустились вниз, подошли к тёмно‑синему
«Святогору».
– Не самая престижная телега, – чуть смущённо улыбнулся я. – Но возит исправно. Не подводит.
– Да что нам это… – пренебрежительно бросил Ярослав Матвеевич. – Мы сами – престижные люди. Наш с вами престиж в том, что мы делаем.
…Я перестраивался в левый ряд, тормозил перед светофором – а в ушах всё звучал негромкий голос обаятельно‑ядовитого генерала:
