Я заберу твой Дар. Долг

Как долго всё это длится… Крайхр! Как долго! Я устал. Устал искать способы открыть портал. Устал ждать результатов, когда вроде бы нашел способ. Устал мчаться каждый раз в Астроланию, когда мне оттуда свиснут, ведь только воссоздание Арки Светы поможет вновь построить переход на Землю. Вот уже почти три года я ищу по всему Харну необходимые камни для нового великого артефакта. Устал от светящейся стены, наглухо заковавшей Разлом. Она скрыла от нас визромов, но надолго ли? Простоит ли крепость сто лет или рухнет завтра, выпустив на волю озлобленных тварей, никто не знал. Из‑за нее мы все жили в страшном напряжении, и это выматывало. Устал от обязанностей вайгара. Мне всегда нужно находиться в состоянии готовности – ведь мой риал ближайший к Стене и Разлому. Чаще других я обязан осматривать крайхрову аномалию, как пограничный вайгар и как Видящий. Мой Дар вернулся, будто и не исчезал. Благодаря ему, я видел, что творится за слепящим светом Стены. Тысячи визромов струились вдоль призрачной преграды. Тысячи! Нас ждала быстрая неминуемая смерть, если она падет.

Устал я от простого естественного желания погрузиться в слепой сон, без сновидений. Я почти не спал. Ведь во снах ко мне приходила она. Ариадна. Прекрасная. Моя. Иногда она улыбалась мне. В другой раз была нежна и ласкова. В таких снах я любил ее неудержимо, едва не теряя рассудок, просыпаясь после этого в огне. Порой я видел не только Ариадну. С ней рядом находился безликий мужчина, который смел касаться ее, трогать то, что принадлежит мне. А она преданно заглядывала ему в глаза, целовала и позволяла делать то, о чем даже ей думать было нельзя, будучи моей связанной лимгарой. Я просыпался в настоящей агонии. Боль рвала меня своими корявыми когтями. И какие сны хуже – горячие и нежные, выворачивающие душу, или же те, где приходилось смотреть на предательство, безразличие или смерть Ариадны, – сказать невозможно. Все они иссушали меня.

От этих беспрерывных бестолковых действий, не приносящих никаких результатов, от недосыпа, неизвестности и напряжения, я пребывал словно в бесконечном дурмане. Меня злили чужие мысли. Как же я возненавидел свой Дар Слышащего! Ведь все вокруг были в курсе трагедии в моей жизни. Что может быть хуже потери лимгары для вайгара? Тем более для вайгара Видящего? Предпочтительнее была бы даже смерть. И все искренне так считали. В своих мыслях они жалели меня. Не знаю, что может быть отвратительнее этой смрадной жалости, что воняла отчаяньем и безысходностью. Первое время я даже срывался, пытаясь выдавить скользкое сочувствие из чужих голов страхом или ненавистью. Особенно доставалось вайгарам, ведь им достаточно было лишь мельком представить, что бы они ощутили, случись с их лимгарами нечто подобное, как их сердца наполнялись искренним состраданием ко мне – бедному. Я не мог этого терпеть. Наказывал их за эти мысли и чувства. Но они начинали жалеть меня еще сильнее. Когда, после несчастного случая с вайгаром И́кросом, чуть не лишившегося жизни по моей вине, я, наконец, понял, что бороться с этим бессмысленно, просто стал избегать всех, кто знал меня, и запрещал себе реагировать на чужие мысли.

За два последующих года мне настолько удалось навостриться в безразличии, что многим казалось, будто Видящий Паргна вновь обрел свою легендарную выдержку. Единственное, что выдавало меня – маниакальная помощь аармонам по воссозданию их Арки Света.

Три года потребовалось, чтобы собрать четыре с лишним тысячи самых разных драгоценных и не очень камней. Мало того, что они должны были быть высокой чистоты и разного возраста, так еще и определенного размера. И вот, все крайхровы минералы собраны в хрустале какого‑то Сантали́тия, кроме одного камешка. Черного невзрачного кусочка, который попал на Харн с кометой или другой звездной ерундой, и без которого гигантская Арка была просто аляпистым куском… стекла!

Аармоны перелопачивали все свои архивы, перетрясли закрома и возможных владельцев клятого камня, но найти его так и не удавалось. Я видел рисунки, внимательно читал описание этого минерала и постоянно искал, искал, искал. Тщетно. Куда мог исчезнуть огромный камень? Не растворился же и не растаял? Возможно, у кого‑то он передавался из поколения в поколение, как «небесный камень» или нечто вроде того. Я прошелся по всем домам близ падения метеорита, на месте которого разросся риал Ве́нтус. Мне показывали разные черные осколки, однако все они были чем угодно, только не нужным минералом.

Тоже самое ожидало меня и в соседних риалах. Благо, поисками занимался не только я. Аармоны бросили все свои силы, дабы найти последний элемент для Арки. Три года… Успехов в поиске белой нити в горе белых перьев пока не было. И самое страшное, что эта самая нить возможно и вовсе не пряталась в горе. Мне оставалось лишь ждать, временами срываясь на самостоятельные поиски, когда ожидание начинало убивать.

Я вернулся с дозора Стены и сразу прошел в Зал Советов. Минуя длинный стол, сел во главе, чувствуя за спиной тепло от огромного камина. В дверном проеме появилась и быстро исчезла полная фигура Ниисы. В ее голове промелькнуло, что «вайгар вернулся и ему немедленно нужно принести горячей еды». Дева побежала на кухню. Пока по замку разносились глухие удары посуды, я лениво размышлял о Стене, стараясь гнать от себя мысли об Ариадне. Ничего не менялось. Сотни грайдеров и десятки аармонов вот уже три года несут круглосуточные вахты, наблюдая за изменениями источающей невыносимый жар преградой. Но в том‑то и проблема, что никаких изменений не наблюдалось. Четверо оставшихся в живых Видящих, включая меня, каких‑либо перемен с обратной стороны тоже не видели. Там по‑прежнему курсировали визромы. Вроде бы даже численность их оставалась прежней. Но здесь мы вполне могли ошибаться.

В Зал вернулась Нииса, неся широкий круглый поднос с серебряными вензелями. Она споро выставила передо мной три тарелки с мясным наваристым супом, жарким из оленины и нарезку из разносолового мяса. Рядом примостился небольшой кувшин с прохладной водой и глубоким стаканом, вырезанном из бивня горнобуя. Завершила этот натюрморт небольшая плетенка с хлебом. Дождавшись, когда дева поклонится и покинет Зал, я, без особого энтузиазма, принялся есть.

Еда не вызывала во мне ни удовольствия, ни иных чувств. Она воспринималась не более чем необходимость для поддержания жизни и энергии для поиска камня.

Я приступил к жарко́му, когда услышал, как тяжелые двери замка отворились, а по полу раздались гулкие шаги, приближающиеся к Залу. До ноздрей добрался знакомый запах Интара. Так что, когда он вошел в полукруглую арку, я заковал свой разум в уже привычное безразличие.

– Мир твоему дому, брат мой, – зычно поздоровался вайгар Чиндара, без приглашения отодвигая ближайший ко мне стул и усаживаясь за столом.

– Светлых тебе помыслов в доме моем, брат, – равнодушно отозвался я, продолжая трапезу.

Думал Интар быстро, суетливо. В его голове проскальзывали лишь обрывки фраз, не несущие особого смысла. Я так устал, что расшифровывать их не желал, ведь куски мыслей касались лимгары, Арки, Стены, моего внешнего вида. Ничего нового и интересного.

Боковым зрением я видел, как брат буравит меня взглядом, явно вынуждая посмотреть на него. Молчание затягивалось. Откинувшись на высокую спинку стула, Интар барабанил пальцами по лакированной столешнице. Тяжело вздохнув, я всё же перевел на него равнодушный взор.

– У меня сын родился, – без особых изменений в голосе объявил он, но в мыслях его пролетела масса бессвязных восторженных слов от имени Дирс до «будущий вайгар».

Как ни странно, эта новость вызвала у меня довольно смешанные эмоции. То, что лимгара брата носила под сердцем дитя, мне известно не было, поэтому первое чувство – удивление. К нему примешалась очень спокойная – радость. А следом, их затмило нечто темное и бездонное – пустота. Будь Ариадна со мной, у нас тоже уже мог бы родиться сын.