Знаки перемен

Так и осталась сидеть. С лезвием в пальцах… Потому что Ли вдруг «увидела» все, что было вокруг… Как деревья выросли! Стоят, зачарованные зноем, боясь колыхнуть хоть одним листом. И как это она раньше не замечала, какие деревья – красивые?! Солнце ложится бликами, проникая в толщу листвы. Тихо кружатся в вечернем солнце былинки, медленно, медленно их тянет к земле… Яркий вечер. Тихий. Душный. Все, все вокруг такое обычное и такое божественно прекрасное, что у Ли захватило дух, и она забыла про лезвие в пальцах, смотрела, раскрыв глаза, словно впервые увидела пыльные летние дорожки, траву, расчирикавшегося воробья, резную кромку липы на фоне вечереющего неба, старые качели, стоящие здесь еще с тех пор, как ее первый сын катался на них… Кто композитор, что написал эту симфонию звуков? Кто художник, расписавший красками этот мир? Кто режиссер, задумавший и исполнивший все нелепые случаи и встречи, которые и составляют нашу жизнь?

Ли было хорошо. Но – странное наваждение – ощущение чьего‑то присутствия, чьих‑то глаз, наблюдающих за ней. Сын? Ли посмотрела на окна. Нет… Что‑то не то… Ощущение не было неприятным, скорее, чуть тревожным. «И даже этот кто‑то – прекрасен», – подумала Ли. Часть и целое, пустота и совершенство, причина и цель, все и ничто. Ли очень хотелось, чтобы это тревожное ощущение прекрасного поскорее прошло. Ей было как‑то не по себе. В сущности, она давно уже ощущала себя не в своей тарелке. С тех самых пор, как ее стали посещать «странные мысли». Со свадьбы старшего сына. Эти проклятые истины… они ее замучили. И сегодня она решила… надеть красную юбку! Последний прыжок. Последняя попытка… Как же все‑таки тихо…

– Рыба!

Звонко щелкнула костяшка домино о линолеум стола.

Над белым запястьем последним лучом солнца сверкнуло лезвие… Но выпало из рук.

Последней мыслью Ли было:

«А все‑таки я – самая красивая!»

 

Когда стемнело, мамаши увели детишек домой. Усталых, но довольных проведенным в песочнице временем. Хотя, конечно, уходить никогда не хочется. Всегда кажется рано… Уходить всегда рано…

Тени потускнели, исчезли в сумраке.

Двухлитровая бутылка осталась ждать на песке. Как потерявшая хозяина собака.

 

Утром Ли нашли. Лежала под лавкой. Она была уже холодной. Сердце не выдержало. Среди всякой дребедени, вроде старых духов, затертого кошелька с мелочью, полуистлевшей бумажки с непонятными знаками "Ли К." и старой фотографии таксиста в кепке, в сумке нашли развинченный бритвенный станок и вскрытый набор лезвий. Одного лезвия там не было. Оно затерялось в траве. Его никто и не искал.

Лешенька не в силах был понять, почему Ли нет теперь рядом. Он стал пить еще больше. Но все напрасно. Он чувствовал себя одиноким маленьким мальчиком. Маленьким. Очень маленьким. Брошенным, заблудившимся, потерянным навсегда. Теперь у него не было никого: ни матери, ни единственной в мире женщины.

Он приготовился умереть.

Тщетной казалась ему жизнь. Как недолго было счастье! Зачем оно было? Чтобы он горше чувствовал, как плохо без него? Чтобы он понял, что без НЕЕ ему жизни нет?! Так он и так всегда это знал.

Спустя год после похорон, в которых Герман благородно принял самое деятельное участие, поскольку Лешенька никак не мог поверить, что Ли могла вот так бросить его, осознать вообще ее смерть, бывший красавец таксист и куражливый танцор стал угасать. Не было больше в мире сердца, которое поддерживало бы его своей любовью…

 

ВОРОНА и КОРОЛЬ

Она устала плакать. Навалилась какая‑то тяжелая пустая тупость. Словно атрофировались все чувства. Словно душу вынули, промыли и вернули обратно. Но приладили не очень правильно по меркам тела. Будто бы это она и вместе с тем не она. Поток слез унес почти все : обиду от пережитого предательства, боль унижения, отчуждение и насмешки всего класса.... Почти… Почти… Остался только тлеющий черный уголек страха на дне, на самом дне сознания. Не надежда умирает последней. Последним спутником человека остается страх.

Все было бы иначе, если бы природа наградила ее железными нервами. Но у нее была слабая психика. И потому несчастнее ее сейчас не было человека в мире.

Сверхчувствительность. Почти болезненная. Но эту грань – между чувствительными нервами и болезнью – способна смыть волна сильного стресса. И где вообще эта грань?

 

Все началось два года назад. Нет, не два. Три. Тогда им всем было по двенадцать лет. Тогда она еще была счастлива. Нет. Счастлива – неправильное слово. Счастлива – это что‑то «сверх», что‑то «над» будничным существованием. А тогда она просто жила в гармонии со всем окружающим: небом, полем, своим домом, своим телом, своей юной, но уже такой старой душой, о которой, правда, она еще ничего не знала. Что она есть? Никогда не задумывалась. И потому пребывала в счастливом равновесии молекулы, затерявшейся среди таких же маленьких невзрачных частиц – в космосе ее сверстников. Она ничем не отличалась от них. Она влюблялась в мальчиков, как все ее подружки, и видела, что ей платят взаимностью улыбок и взглядов прищуренных глаз. Она бегала стометровки, прыгала в длину на физкультуре, ненавидела физику и зубрила английский. Да мало ли, что она еще делала ! Как все. Все делала, как все. И не потому, что стремилась к этому. Просто не задумывалась. Это было так же естественно, как дышать. Главное, Мария не разделяла себя и мир. Она не знала, любит ли ее этот мир. Но почему бы и нет? Все было хорошо. Ладное, ловкое тело, данное природой, было послушно и не доставляло хлопот. Она попросту его не замечала. Не замечала, как сладко спит, как красиво бегает, какой радостью отзываются мышцы, жаждущие движения.

Приятно бродить одной и любоваться деревьями. Силуэт березовых веток на фоне неба в ясный морозный день. Как на японском рисунке. Когда всего в меру и кажется, что нельзя выкинуть ни одной линии, ни одного штриха, чтобы не разрушить гармонии.

Книги, книги, книги. В стеллажах от пола до потолка. Чего тут только нет. Все сокровища мысли. Но это‑ загадка. До тех пор, пока их не раскроешь и не перелистаешь, вчитываясь, все страницы, от первой до последней. И испытаешь легкую щемящую грусть от расставания, оттого, что все уже закончилось. Но пройдет время, и окунешься в новое приключение. Старинные тяжелые фолианты. Золоченые углы и буквы с «ять», i и странной «е». Отец давно научил ее читать эти книги. Лет в восемь. Их торцы расписаны замысловатой вязью. Рисунки переложены тончайшей папиросной бумагой. И совсем новые книги по искусству, привезенные из Франции. Запах лощеной бумаги. Мазки великих мастеров.

Ей нравилось рисовать. Пойманное движение балерины, изгиб березовой ветки, портрет мамы.

В детстве она любила гулять с отцом. И не только потому, что он рассказывал и объяснял ей массу интересных вещей. Он умел видеть красоту. Это нельзя объяснить, этим можно только заразить. Передать через голос, через глаза.