Aномалия

Мама сдвинула брови – нету. Повозившись в шкафу, нашла старое пальтишко, короткое, на ватине. «Вот, можно перелицевать…» Да, в этой тужурке было тепло, но когда солнце палило – тут уж держись, это тебе не болоньевая ветровка… В том и поехала.

Были, были попытки приодеть дочек. На восьмой класс Вальке выкупили тёмно‑синее платье с белым воротничком, а Тоне похожее, но красное, и тоже с воротничком. Наверно, считалось, что так должны выглядеть примерные дочки‑школьницы. На втором курсе Валю запечатлел чей‑то фотоаппарат – длинное фиолетовое платье приталенное, узкое книзу, хвостик чёрных волос между лопатками. Это платье подарила ей Лидия, стало мало. Говорили, она в нем выделялась.

Куплено было Вале в институте синее крепдешиновое, это считалось шиком, Но, потому, что предстояла Тонина свадьба. А ты в чём? Опять голая! Платья у матери и Вальки оказались тонкие, лёгкие, как раз на жаркую погоду. И это была удача, носились много лет, не выцветали… А когда Тоня замуж собралась, мама ей отыскала в шкафу белую ткань: на, пошей! И Тоня, втянув голову в плечи, села шить. А невесте нельзя самой‑то платье шить! Нельзя, примета плохая. Сумрачный жених, к слову, честно помогал обшивать края мелкими белыми цветами. И когда подобное случилось у сестры Вали, та тоже ведь расстилала на полу свои восемь метров белого шелка. Ну, дуры девки. К тому же белая ткань оказалась отрезом шерсти в рельефный рубчик. Как невесте жарко потом было – август месяц, духота, не высказать, она вся приклеилась к ткани, вся как в клею. Даже на фотках было видно её напряжённое и мокрое лицо, а это всё невидимые миру слёзы… На свадьбе‑то гостей было много, и всё сдвигали плечами от недоумения на директорских дочек. Чего там губы‑то кусать? Не бедные, авось.

 

Но они были бедные на самом деле. Валя, когда приехала учиться, студенткой жила у родственников отца. В комнате бабушки стоял скрипучий диванчик. Первый год прожила на диванчике этом, потом папа пристроил в заводской общаге, и она могла облегчённо вздохнуть. А вот Тоне не так повезло. Ей общежитие дали далеко не сразу! Пришлось снять комнатку во дворе, где стояло заводское общежитие. Хозяин той комнатки был неадекватный сын отдельно живущей мамы. Как бы для присмотра за квартирантками. Но ещё кто, кто за кем присматривал! Иногда он прикапывался к двум девочкам‑студенткам, требовал плату вперёд и так далее. Тогда Тонечка со всех ног бежала к Вале, и они ютились на одной железной кровати! Валетом! Но хотя бы можно было съесть миску вермишели с килькой в томате… колбаса была в редкость… А если к семинару что повторить, так это – на кухню, на оцинкованный длинный стол, там свет можно было долго не гасить.

И вот через год дали общежитие Антонине. Она перебралась туда на следующую осень со своим чемоданом и, на всякий случай, со своим постельным бельём.

Можно было не трепать больше нервы с неадекватным сыном квартирной хозяйки. В комнате было четверо, всё, казалось, спокойно будет, но не тут‑то было. Придя домой с занятий, Тоня получила от ворот поворот: слушай, ко мне друг из Москвы. Будь другом, езжай к своей тётке. У тебя тётка есть, ну? Тоня, вздохнув, потащилась поздним вечером к тете Тане, на тот самый скрипучий диванчик, где раньше ночевала сестра Валька. Двоюродная сестра Наташка, тогда ещё студентка, сердобольно разогрела макароны по‑флотски на огромной сковороде. Тоня съела это простецкое блюдо, запила кипятком со смородиновым вареньем, молча рухнула на диванчик в бабкиной комнате. Болевшая в той же комнате бабушка покряхтела, но ничего не сказала.

Личная жизнь в комнате номер шестьдесят того общежития, куда прописали Тоню, была довольно интенсивная, и Тоня это испытала на себе, прибегая к скрипучему диванчику тёти Тани. Не хотелось быть занудой и стыдить подружек по комнате.

А в результате тёть Таня на неё нажаловалась, и родители вызвали Тоньку на телефонные переговоры. А это ехать сорок минут до центра города. За пять минут переговоров Тоньку научили жить, хотя и не помогли материально. Дочка, поймав паузу в речи матери Лидии, пискнула, ей туго с деньгами, мам, пап, не поможете?

– Запомни! – отчеканила Лидия, отрабатывая воспитательный техминимум, – не надейся проехаться. Сама выкручивайся. Нет у тебя ни мамы, ни папы. Надеяться надо только на себя. Мы после войны нуждались, но нам никто не помогал.

 

Кто его знает, может, Лидия вспомнила свою тяжёлую послевоенную молодость, может, вообще войну и фашистов, но прозвучало как‑то грубо. Красотка Семечка, которая жалостливо поехала с Тоней на переговоры в одиннадцать вечера, несмотря на редко ходящий трамвай, даже заорала на всю ночную улицу:

– Уж на что у меня мать‑врачиха строга, да и то, когда прихватит, сжаливается и помогает в беде. А ты‑то что сделала?! Ты учишься из последних сил, сама одеваешься, другим помогаешь, не гуляешь. Они что, совсем? Не реви. Давай хоть денег тебе займу! И она тут же дала телеграмму маме‑врачихе «вышли переводом сто». И утром до занятий они уже сбегали, получили телеграфный перевод… Видно, мать‑врачиха Семечке как‑то побольше доверяла… Танька благодаря этому всё же закончила институт, хотя и была далеко не примерной студенткой.

Тоню потряхивало, но она на своих ногах бодро пошла на занятия. С доверием дело у обеих сестёр обстояло симметрично. У сестры Вали то же самое. Тоня вспомнила, уже на первом курсе, Валюхе досталось от мамы‑папы за «отвратное» поведение.

Приехав навестить дочку ближе к весне, как раз в школе были весенние каникулы, Лидия, гордо сев нога на ногу и, отказавшись от обеда, устроила Вале пропесочку. Хотя речь примерной учительницы была далека от совершенства.

– Опять трояки? Опять стипендию не получаешь? А что это за манера виснуть на чужих мужиках? Своего заведи и висни.

– Я… Это… Я не висла.

– Врёшь. Виснешь на этого кибернетика. У подруги отбиваешь.

– Да откуда это известно? – Валя была уже темно‑красного цвета.

– От подруги же!

Валя ушла рыдать в ванную. Она даже не спросила имя подруги, а это была её обожаемая Галя Суслова, которая наябедничала Лидии по телефону. Вот тебе и совершенство, и скакала верхом… Но откуда телефон?!

– Из твоего деканата, дырочка! И кому поверила мать? Да не тебе. А подруге…

У Вали оборвалось сердце. Она тогда же поделилась с сестрой. Да, несколько раз она встречалась с Юрой Сусловым, менялась книгами. Юра Суслов был обаятельный молодой человек из группы кибернетиков. Он знал наизусть всего Евтушенко и блестяще копировал модного в те времена Рафаэля. Даже прозвище у него было – Рафик. На вечеринки с Сусловым сбегались толпы народа. И книг у него было много – Евтушенко, Рождественский, Вознесенский… Валя, помнится, стояла в холле второго этажа с книгами Юры, как вдруг из коридора показалась Галя Суслова и бросила в Валю запиской – «Ага, я вас застукала!». А за её плечом улыбался Юра Суслов. И это была расчётливая засада.

Чего же они этим хотели сказать? Каких разоблачений добиться? У Вали тогда был только один знакомый парень из лесотехнической академии, и ей было довольно сложно и без Юры. Ведь Рафик – всего лишь картинка на стене… Но скандал был жуткий.