Черная кровь ноября
И от невозможности прямо сейчас оказаться там, в руках Бога, в райском саду, на глазах у нее выступили слезы. Она стиснула пальцами податливую восковую свечу и упала на колени прямо на каменный пол собора Святой Софии. Резкая боль прострелила кости, сияние, пульсировавшее в голове, ослабело, отступило, позволило жить. А потом и вовсе ушло. Кристина так и осталась на полу. Не было сил встать.
Тот Бог, который до сих пор жил в душе, – прятался за темными иконами в бабушкином доме, обещал покарать за ложь и непослушание устами мамы, – был, скорее, чем‑то вроде свода законов и правил. Она следовала им, бездумно подчиняясь, знала молитвы, отстаивала службы два раза в год – на Пасху и на Рождество, иногда забегала в церковь возле дома, перед контрольными.
Кристина понимала, что все в мире создано некой высшей силой, но пока не чувствовала в себе настоящей веры.
Сегодня все изменилось, едва она вошла под высокие своды. В одно мгновение ее окутало тягучее сладкое золото и позвало за собой.
Айя‑София, древний храм, в котором долгие‑долгие годы звучали совсем не христианские молитвы, увешанный поверх хрупких фресок символами чужой веры, оказался тем местом, где к Кристине впервые за все ее семнадцать лет снизошел Бог.
Кристина стирала ладонью слезы, которые лились из глаз, и озиралась по сторонам, но никто на нее не смотрел. Здесь видели всякое – для мусульман это сооружение тоже было знаковым, и после Голубой мечети некоторые приходили молиться и сюда. Власти Турции не захотели отдавать полуторатысячелетний собор ни одной из претендующих религий, и в недавнем прошлом сделали его музеем[1]. Но накрывало здесь очень многих, и девушка, стоящая на коленях, никого не удивляла.
А она потеряла счет времени.
Тяжелые люстры с яркими лампами, дрожащее марево от свечей настоящих, тонкий запах воска и ладана от ладоней, тяжелая вязкость, которая растекается по телу и никуда не исчезает.
Лики на иконах – неужели в шестом веке умели так рисовать? Как живые, словно волосы святых перебирает ветер, а глаза смотрят пронзительно и строго.
Свечка в руках превратилась в мягкий комок воска. Так и не поставила никуда.
Кристина все‑таки поднялась, хоть и не с первой попытки. Ноги затекли до холодной тяжести мрамора и ощущались каменными. Если не присесть, точно упадет, а кровь побежит по венам с пронзающей тысячью игл болью.
Но она тотчас забыла разумную мысль, выронила где‑то по пути, как и катышек воска. Хорошо, что вещи были в рюкзачке, иначе и его бы потеряла.
Вышла, спотыкаясь о каждую ступеньку, и поплелась куда глаза глядят, не обращая внимания на пронизывающий ветер, назойливых котов и торговцев – и даже на аппетитные запахи от маленьких тележек с кёфте, симитами[2] и орехами в меду.
Бродила по улицам, пока не начало темнеть, а мысли, витавшие где‑то высоко над головой – не спустились обратно и не встряхнули паникой – самолет!
Сколько времени?!
Когда вылет?!
Кристина крутанулась вокруг себя в надежде понять, где она, увидеть рельсы трамвая или хотя бы сувенирную лавку, где говорят по‑английски. Но она блуждала в далеких кварталах, где вдоль улиц тянулись лишь беленые стены, над которыми виднелись апельсиновые и лимонные деревья, а во дворах лаяли собаки. Ни одного прохожего.
Она вытащила телефон – простой, кнопочный, и роуминг не подключен, даже не позвонишь никому. Семь часов. А когда они прилетели? Почему она не спросила ни у кого про рейс?
Неизвестно сколько километров Кристина прошагала в забытьи, но мышцы намекали – слишком много, бег они уже не осилят.
Сердце трепыхалось в груди как бешеное – что делать, если она опоздает на самолет? И почему все повороты улиц заводят ее в тупики?
Когда в мире немых оград и брехливых собак наконец появился новый звук – рокот мотора, Кристина бросилась буквально под колеса машины и, глотая слова и буквы, путая к чертям все времена, попыталась объясниться с недоумевающим турком за рулем. Что‑то такое он в итоге понял, поскольку буркнул по‑русски: «Садись!» – и кивнул на место рядом.
Надо было в этот момент подумать о безопасности, о том, что неизвестно, куда он ее завезет, но в плотном коконе паники было не до новых страхов.
И пока они ехали – все‑таки до аэропорта! – Кристина только и делала, что ловила за хвосты носящиеся по кругу мысли и усмиряла их.
Так и знала. Так и знала. Так и знала.
Турок высадил ее у международного терминала, отказался от попыток дать ему фунты, рубли и телефон – больше у Кристины ничего не было – и уехал, просто сделав доброе дело.
А она проскочила, не задержавшись, с колотящимся сердцем и опрокинутым лицом все кордоны, рванула к знакомому залу ожидания и лишь на пороге сумела остановиться, разом ослабнув от облегчения.
У гейта, где кучковалась очередь, опоздавшую ждала Людмила Сергеевна, и ее вид не предвещал ничего хорошего.
7. Ирн
– Привет, моя любовь…
Энн очень понравился голос, который раздался у нее за спиной, но у говорящего был слишком странный акцент. Наверняка голос принадлежал одному из восточных мигрантов: они с детства умеют петь сладкие песни, а потом вырастают, запихивают жен в мешок с прорезями для глаз и побивают камнями за попытку вылезти.
Поэтому поворачивалась она с раздражением.
– Мы еще закрыты! – Энн пришла на работу в шоколадную лавочку на полчаса пораньше, чтобы без помех выпить чая и стряхнуть вечную усталость от недосыпа. И снова улыбаться посетителям. Хэллоуин закончился, начинается рождественский ад, надо быть в пять раз веселее обычного.
Но едва ее взгляд схлестнулся со взором пронзительных зеленых глаз, все мысли схлынули, будто кто‑то открыл шлюзы плотины. Мигом обмелели и высохли слова на языке, бесследно растворилось раздражение.
Энн подалась вперед, сделала несколько шагов к окликнувшему ее посетителю. Он выглядел… волшебно. Как городской сумасшедший, но совершенно колдовской – в венке из листьев и золотом плаще.
[1] Собору вернули статус мечети в 2020 году.
[2] Популярная уличная еда: кёфте – мясные или вегетарианские котлеты со специями; симит – бублик, посыпанный кунжутом.
