Дежавю

Скучно и невыносимо стало здесь сидеть. Столько терпеть – целый год – ужасно. Неужели так пройдёт его последний этап жизни в школе? Раньше Гордею казалась, что лишь он один знает, чего хочет от жизни. А сейчас создалось впечатление, что как раз наоборот, одноклассники прекрасно представляют себе свой дальнейший путь, а он – нет. И снова предстояло ему брать толстенный учебник или пособие, снова выписывать километры ненужного текста, снова жалеть о своём выборе. И чувствовалось, что он один такой. Все над чем‑то думали, усиленно работали, и казалось, вот‑вот чей‑то мозг рядом взорвётся от такой непрерывной обработки информации. “Интересно, по своей ли воле собрались все здесь присутствующие? Скольких из них заставили родители – у кого «долг семьи», у кого «это благородное дело». А сколько оказались здесь лишь потому, что не знали, куда ещё сунуться? Такие точно есть, такие люди есть везде, на каждом месте. Безысходность заставляет сделать единственный, как им кажется, правильный выбор. Вполне возможно, что выбор, о чудо, и есть «правильный», но чаще всего – нет, такого не происходит, и приходится мириться с действительностью и справляться с периодически накатывающим унынием. Идите, люди, идите, выбирайте, но только не надо останавливаться. Вы ещё откроете себя с новой стороны, вам вовсе не ведомой, которая распахивает свои двери только лишь тем, кто упорно пробует, испытывает и пытается. Не получилось одно – получится другое. В конце концов, у нас у всех есть «призвание» – неважно, какое оно по современным меркам, маленькое или большое, да только оно точно есть, и сразу, как вы на него наткнётесь, вы это почувствуете. Станет легче. Станет хорошо на душе, и жизнь польётся новыми красками”, – мысли такого рода занимали Гордея куда больше учебных, при этом помогая ему определиться с собственным будущим.

После долгих занятий, когда всё, наконец, кончилось, большая часть ребят вздохнула с облегчением – тяжело всё‑таки после длительного отдыха возвращаться в строй, особенно при такой чудесной погоде. Солнце, сегодня светящее изо всех сил, словно желало по‑доброму повредничать, заливая светом всех выходивших из душного помещения учеников. Вызов был принят – люди повторяли за солнцем, смотрели на него, щурясь и озаряя улыбкой в ответ. Гордей пожал руку своим друзьям, похлопал по спине парней‑одноклассников, помахав, попрощался с одноклассницами, в очередной раз сказав им по комплименту, подмигнул новенькой и пошёл своей дорогой. Дом находился всего в каких‑то пяти минутах ходьбы, и ему не терпелось скорее добраться до своей комнаты, чтобы сбросить унылый школьный груз и схватить полюбившуюся бас‑гитару, карандаш и тетрадь для записей. И сочинять, думать, подбирать ноты, взрывать комнату звуками инструмента и голоса. Всё это чудилось ему таким воодушевляющим, что пять минут стали миллисекундой, а все входные двери – прозрачным занавесом. Дойдя, нет, почти добежав до комнаты, схватив гитару, он быстро пробежался по струнам, откинув назад голову, резко опустился на рядом стоящий стул, приготовился сыграть пару аккордов, как вдруг адская боль пронзила его голову и правую руку. На пару секунд, хотя Гордею показалось, на целую вечность, он потерял сознание, а когда очнулся, боль его больше не тревожила, испарившись так же внезапно, как и возникнув, и Гордей продолжил играть свои песни, однако теперь немного взволнованно.

Тексты песен, как и саму музыку, он сочинял сам. Гордей строго придерживался правила – ничего не выдумывать. За основу он всегда брал либо своё мнение на какую‑то тему, либо конкретную ситуацию, которую он пережил и точно может описать, рассказав, что почувствовал. Ему пресытили музыканты и певцы, которые выступают, лишь бы выступить, поют, только чтобы спеть – всё это стало казаться бессмыслицей. Как можно понять такого автора, если весь его посыл – удачная рифмовка слов? Чтобы избежать подобного, Гордей, хоть сначала и запечатлевал на бумаге всё, что яро бурлило в голове в порыве вдохновения, затем часто менял слова кардинально, только бы не солгать, только бы не приписывать себе несуществующих качеств. Так и сейчас, вдруг почувствовав в себе творческий прилив, он мигом ухватился за карандаш, и крупным, размашистым почерком стал выписывать поток мыслей, быстро‑быстро, чтобы ничего не забыть. Уже на первом четверостишье Гордей, едва не остановившись, вскинул брови и принялся недоверчиво вникать в смысл собственных слов. О девчонке! Он пишет о новенькой девчонке! «Меня сейчас стошнит», – пронеслось в голове. Не то чтобы ему был противен противоположный пол, по «смотринам» это наверняка понятно, но отвратителен ему стал он сам – не могло такого быть, чтобы текст вышел сплошь о девочке. Это немыслимо! Гордей ничего и не чувствует к ней, и это точно, а значит, всё, что он написал – наглая ложь, слова, не несущие смысла. Парень перечеркнул весь лист. Он с отчаянием подумал, что разучился писать – выдумка, рождённая пару секунд назад, задела его музыкальное сердце, растормошила привыкший к другому разум.

– Даже представить не могу, что хуже. Либо я о ней и правда думаю, либо наслушался дурацких однотипных песен о невзаимности.

И, не дожидаясь нового прихода вдохновения, он перелистнул на пару страниц назад и начал проигрывать собственные, кажущиеся потрясающими, песни. Пальцы легко бегали по струнам, мелодия лилась естественно, сама собой. Гордей не был взволнован, просто слегка разочарован в себе, но знакомые ноты вмиг вернули его в прежнюю колею и заставили сердце играть партию барабанов. Вот это музыка! Вот это слова!

 

Глава третья

 

Вернувшись к концу дня домой, Анабель почувствовала облегчение. Первый день прошёл отлично: не было никаких недомолвок, шёпота за спиной, а одноклассники оказались самим очарованьем. Каждый спешил подойти и познакомиться поближе, разузнать, откуда она и почему выбрала эту школу и медицину в общем. Это было безумно приятно, и с лица её совсем не сходила улыбка на протяжение всего учебного времени.

Поставив сумку возле стены, аккуратно развесив и разложив по полкам вещи, переодевшись в домашний белый шёлковый костюмчик, состоящий из майки и шорт, Анабель повалилась на кровать, держа в руках телефон. Наверное, она слегка преувеличила, когда её разум был омрачён неизвестностью предстоящего дня и она предполагала, что некому ей излить душу и не у кого найти слова поддержки. Но у неё была замечательнейшая лучшая подруга, а также множество друзей, с которыми она была в хороших отношениях. Но поистине доверяла она только двум людям – той самой подружке и своему молодому человеку. Как раз сейчас Анабель собиралась позвонить первой – уж очень не терпелось ей поведать о новом месте, а подруге – всё это услышать. Сделав видеозвонок, девушки встретились взглядами и их радостные улыбки ещё сильнее осчастливили друг друга.

– Ну давай уже рассказывай мне всё об этой школе для мажоров.

– Так, начнём с того, что она не «мажорская», как ты мне тут говоришь, а «элитная», потому что я проходила тщательный отбор, а не просто подкинула денег в конверте, – весело ответила Анабель.

На другом конце телефона послышался заливной смех, всякий раз так поднимавший настроение.

– С этим разобрались. Теперь о школе. Ты не представляешь, насколько она потрясающая! Она разительно отличается от той, что я посещала раньше – о мои несчастные годы там! Почему только я с рождения не была сюда зачислена! – восторг, перемешанный со смехом, удивлением и самыми бурными эмоциями, сопровождаемый быстрым говором, выплеснулся в виде слов, интонации и воодушевлённого лица Анабель. – Какой дизайн, стены, пол, доска, парты – Боже, я что, в сериале? Да даже форма! Её там нет – все соблюдают деловой стиль, даже мы, будущее медицины, носим костюмы и надеваем одежду директоров.

– Ты говоришь так, будто вчера вышла из пещеры. Прошу заметить, твоя прошлая школа тоже была не из позорнейших, а достаточно приличная.