Дикая, или Когда взойдёт солнце

И тут я опять услышала звуки, которые меня напугали ночью: повизгивание и крики, похожие на крики дикого животного. Я увидела недалеко от лужи почти плоский камень, на который можно было забраться, и решилась осмотреть местность с него. Кое‑как вскарабкавшись, я стала оглядывать странное место вокруг себя и поняла, что я нахожусь на гигантском каменном поле, полном огромных и не очень камней, ровном, как сковорода. Это точно было каменистое плато. И тут опять раздались эти звуки, и я резко перевела свой взгляд в их сторону. Почти в километре от меня несколько чёрных четвероногих животных сгоняли в кольцо каких‑то маленьких зверьков с пятнистыми спинками. Это они так повизгивали, а крупные чёрные животные издавали пронзительные крики, от которых небольшое стадо полосатых меняло направление в нужное для хищников.

Ещё мне показалось, что вокруг хищников клубилось что‑то, похожее на чёрный туман, особенно заметное над их головами. Я постаралась тихонько спуститься вниз и села на землю: мне не хотелось привлечь внимание этих хищных зверюг, самой стать их добычей. Привалившись спиной к валуну, я задремала. Проснулась от того, что на меня был направлен чей‑то взгляд. Рывком вскочив с места, я увидела недалеко от себя, метрах в десяти, чёрную тварь, одну из тех, что охотились недавно на полосатиков. Зубастая, как у крокодила, пасть, раззявила и раздался жуткий крик. Тварь взмахнула крыльями. Крыльями? Да, у этой четвероногой зверюги размером с корову была не только полная зубов пасть, но и крылья, которыми она начала размахивать, приподнимаясь на задние лапы.

Я осела вдоль стенки, поняв, что так она зовёт своих и меня вот‑вот сожрут. Чувство безысходности накрыло меня с головой. Я сжалась в комочек и приготовилась к боли. Вдруг раздался низкий гул, как будто кто‑то подул в огромную трубу. Я опять услышала крики и приоткрыла один глаз: тварь заволновалась, взмахнула крыльями и полетела над валунами в противоположную от меня сторону.

"Неужели пронесло?" – вяло заворочалось в моей голове, и я поползла к луже, чтобы умыться. Пить и есть хотелось по‑прежнему очень сильно, я надеялась, что вода заглушит мой голод, желудок не взбунтуется опять, и я смогу продолжить свои поиски кого‑то, кто сможет прийти мне на помощь и объяснить, что за чертовщина тут происходит.

Только начав наклоняться к воде, резко отпрянула: на меня смотрело чьё‑то незнакомое лицо с очень короткими, почти по‑мальчишечьи, стриженными волосами, большими глазами, тонким носом и крупными губами. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Никогда я столько не чертыхалась! Слышала бы меня бабушка Эдита!

Я наклонилась ещё раз и повернула голову налево и направо, одновременно трогая свою голову. Да! Это было моё новое лицо и мои волосы. Как же так? Я что, попала в чужое тело? Начала осматривать себя внимательнее.

Тонкие кости, длинные пальцы, на остатках одежды под почти плоской грудью – бурые следы, как от крови. Я раздвинула пальцами прореху в ткани, так похожую на разрез, и увидела под ней на своей бледной коже остатки раны, кроваво‑красный рубец, ещё не до конца заросший, окаймлённый такими же, как и на ткани, бурыми пятнами.

Значит, я умерла у себя дома, и моя… душа? переместилась в тело этой девчонки – подростка, тоже чуть не умершей от резаной раны на груди!

Я никогда не верила в такую ерунду, как переселение душ, но сейчас мне пришлось признать это свершившимся фактом: я в чужом теле на чужой земле! И меня чуть не сожрала странная зверюга, похожая одновременно на крокодила, корову и птицу! От ужаса у меня началась истерика: я застучала зубами, руки у меня затряслись.

Что же это? Что? За что мне, Господи?

 

ГЛАВА 2. Дорога.

 

 

Когда высохли слёзы, я начала рассуждать: если я попала в тело этой девушки и очутилась на этом каменистом плато, то, значит, здесь ещё должны быть те, кто похож на неё, и я смогу встретить людей, при чём очень скоро. Ведь кто‑то пытался убить её? По крайней мере, хоть один человек где‑то должен гулять неподалёку. Про то, что он опять захочет убить, только теперь уже меня, я старалась не думать.

Помолившись, я опять вспомнила бабушкины наставления: "Взявшись за дело, доводи до конца, никогда не бросай на полдороги!"  Моя решимость повела меня между валунами в противоположную сторону от того места, где я видела тех хищников, напавших на стадо и на меня.

Еле‑еле переставляя ноги, я брела и брела, пытаясь найти хоть что‑то, напоминавшее о других людях, но каменистое плато было пустым. Иногда под ногами мелькали шустрые мелкие зверьки, повадками напоминавшие мне ящериц, но из‑за того, что они слишком быстро разбегались, прячась в камнях, я никак не могла рассмотреть их внешний вид, хотя, положа руку на сердце, можно сказать, что я в своём нынешнем состоянии ничего бы не разглядела: меня качало от голода и усталости.

Забравшись на не очень высокий валун с почти плоской поверхностью, осмотрелась: розоватое марево колыхало воздух над камнями, игравшими всеми цветами радуги. В правой стороне местность начинала понемногу снижаться, и я подумала, что там идти будет полегче, под гору всегда легче, чем на неё. И я опять побрела, пошатываясь и спотыкаясь. Перед глазами кружили розовые мушки, в ушах начался шум, но я не рискнула остановиться, понимая, что следующая моя остановка может стать равнозначной моей смерти, а умирать я пока не собиралась.

Если меня поселили в это тело, то это было необходимо Мирозданию или Богу, так думалось мне. Я старалась не вспоминать свою прежнюю жизнь, но она, непрошенная, стучалась кусками воспоминаний, всплывающих в тот момент, когда я наклонялась к очередной лужице сделать глоток или останавливалась, держась за камень, чтобы отдышаться.

Бабушка перед поступлением моим в университет возила меня к своей двоюродной сестре в Варшаву, чтобы я, так сказать, приобщилась к корням, познакомилась с родиной своих предков. Город мне понравился, особенно старинные улочки. Чистота и порядок по‑европейски. Только не понравилось высокомерие некоторых местных жителей, которые, узнав, что мы из России, демонстративно отворачивались или поджимали губы. Только после бабушкиных слов о том, что она – этническая полька, с ней продолжали разговор, часто упрекая в незнании языка. Вообще, многие относились к нам, как к провинциалам, приехавшим в столицу.

Мы, конечно, жили не в Москве или Питере, но и Варшава – не Москва, с её сумасшедшим ритмом, который показался мне слишком… не для меня!

Все свои претензии я высказала потом своей бабушке, но она меня поняла, сказав, что "там" так принято: не любить русских, даже если они как бы свои. На этом мы решили, что моих приобщений к корням больше не будет, и бабушка пообещала мне следующую поездку на теплоходе по Золотому Кольцу. Этим нашим планам не суждено было сбыться: неожиданный инсульт и её смерть нарушили течение моей, такой устоявшейся жизни, и я, будучи девицей восемнадцати лет от роду, наконец‑то повзрослела.

Я тяжело переживала её смерть, даже мама говорила мне, что нельзя так убиваться, но сердцем я знала: меня никто больше так никогда любить не будет, самозабвенно и с такой верностью! Ради меня она откладывала свои планы. Вот и в тот раз она должна была пойти к врачу на какое‑то супер‑пупер обследование своего здоровья, но у меня случилась первая, и, конечно же, несчастная любовь, и Эдита бросилась на спасение своей любимой внучки.

Это и стоило ей жизни, а на моей душе остался тяжёлый камень, что из‑за каких‑то глупостей моя бабушка не обратилась вовремя к врачу и умерла. Тихо, во сне…