Диктатор

– Полковник, мне кажется, я свои обязанности знаю.

Гамов повернулся к Леониду Прищепе.

– Слушаю вас, генерал, Вы хотели что‑то сказать, когда я закончу.

Генерал Прищепа протянул ему руку.

– Хочу сказать, что я с вами, Гамов. Во всем и до конца!

 

9

 

Вся следующая неделя сохранилась в моей памяти как что‑то тяжкое и сумбурное.

Это было одно гигантское сражение, протянувшееся во времени на несколько сотен часов, а в пространстве – на несколько десятков лиг.

Мы шли, оттесняя вражеские части, умножая число раненых, теряя убитых, накапливая пленных. И когда наступил последний день этой недели и вокруг перестали греметь электроорудия, шипеть резонансные пули и шрапнель, вспыхивать синие пламена импульсаторов, мы как‑то не сразу сообразили, что последний заслон врага опрокинут и окружение прорвано – мы вышли к своим!

Затем был отдых и раздача наград. Обе денежные машины полностью опустели. Появились офицеры из Главного штаба. Нам приказали двигаться к Забону – на пополнение и переформирование. Лучшего приказа и быть не могло: мы шли в родной город, где в начале войны собрались, вооружились и откуда начали свой поход на запад.

Перед новым походом (уже по своей территории) в штаб явилась группа солдат – человек тридцать, среди них я заметил и Семена Сербина, и лихого сержанта Серова, чуть не застрелившего его во время бунта, – и попросились на секретный разговор. Гамов высоко поднял брови.

– Какие у нас с вами могут быть секреты, друзья?

– Так мы решили между собой, чтобы секретно, полковник, – ответил Григорий Варелла. Лихой парень, он отличился в рейде против Питера Парпа, потом при подавлении денежного бунта, затем стал героем последующих сражений. Но его открытое, веселое лицо так не вязалось со словом «секретность», что я не удержался от улыбки. Впрочем, то, что он сказал дальше, даже в анархическом обществе числилось бы совершенно секретной информацией, а мы все же были дисциплинированные военные в централизованном государстве.

– Объявляйте свои секреты, – разрешил Гамов.

Варелла сказал, что солдаты обсуждают, что будет на родине. Общее мнение – по головке не погладят. Командир корпуса самоуправствовал с казной. Генерала, явившегося ее отбирать, казнили. До сих пор не утверждены новые командиры в созданном ими корпусе. И никого не повысили в званиях, а разве это дело, когда корпусом командует полковник, а дивизией – майор? В общем, хорошего не ждать.

– Интересный анализ обстановки! И какой вывод?

– Арестуют вас за ослушание! А у нас отберут награды. И наше решение: награды не вернем, а вас в обиду не дадим. И если попробуют разоружить, будем сопротивляться.

– Это пахнет бунтом! Приказы командования надо исполнять.

– Против государства мы не бунтуем. Отдавали кровь за него и еще отдавать будем. А захотят расправиться с вами, мигом встанем.

– Мне кажется, вы слишком мрачно рисуете обстановку. Не думаю, чтобы осмелились вас грабить, – Гамов голосом подчеркнул словечко «грабить». – Что же до ареста командиров… Не за победы же нас наказывать? За победы хвалят.

– Все может быть, – убежденно сказал Варелла. – Такое время – и за победы иной раз карают. Но мы за вас. Помните об этом.

– Идите в свои полки, – сказал Гамов. – Буду помнить, что вы сказали.

Когда солдаты ушли, Гамов упрекнул Павла Прищепу:

– Капитан, вы хвалитесь своей разведкой. А пропустили, что у солдат панические мысли о том, что их ждет в тылу, и что они настраивают себя на неповиновение… Плохая работа, капитан Прищепа!

– Отличная работа, полковник! Замечу в скобках, что в делегации солдат три моих разведчика и что их оратор Григорий Варелла тоже мой человек, к тому же из самых боевых. А если солдаты хорошо знакомы с положением в стране, так ведь не из сводок нашего маршала. И что нас ожидают неприятности, особенно – вас, тоже не из пальца высосали. Люди понимают свои задачи.

– Бестия вы, капитан! – не удержался Гамов от своеобразной похвалы. – Сами все задумали, сами осуществляли!

– Коллективная работа, полковник. Спорили, вырабатывали решения…

Гамов посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой. Я понятия не имел, что среди моих солдат проводится тайная работа. Гамов обернулся к Пеано. Пеано ослепительно заулыбался.

– Мы! Мы! И я – больше всех. Я ведь хорошо знаю маршала. И характер дядюшки тоже не первый год изучаю. Мы стали опасны для них. Почему бы нам их не переиграть? Настроение солдат в такой игре – карта козырная. Вот так мы решили.

– Маршал не осмелится отбирать у солдат награды! Он все же не отпетый дурак, – задумчиво сказал Гамов.

– Не осмелится, верно. И дядюшка не осмелится – единственная воинская часть, вернувшаяся с победой, а не разбитая! Но почему не разоружить наш корпус под видом его пополнения, переформирования, оздоровления?.. Хорошие словечки для плохого дела всегда найдутся. Нам надо сохранить оружие – мы исполняем ваше решение.

– Я не говорил об этом, – Гамов пристально вглядывался в Пеано. Тот сбросил свою маскирующую улыбку и снова, как в схватке с Мордасовым, стал истинным – злым и решительным.

– Вы об этом думали, полковник. Все ваши передачи били в одну точку. Пора от стереопередач перейти к действиям поактивней.

– Вы говорили с генералами, Пеано?

– Нет, конечно. С Коркиным говорить бесполезно, он распался. А Леонид Прищепа и сам понимает, что вы задумали и на что решились.

– Задумал, решился!.. Вы уверены, что разбираетесь в моих невысказанных намерениях?

– Уверены! – в один голос отозвались Прищепа, Пеано и Гонсалес.

– Что ж, подождем завтрашнего дня, – сказал Гамов.

«Завтрашний день» растянулся на десять суток. День за днем по своей территории мы двигались радостным маршем к Забону. Каждодневно возобновлялась одна и та же картина: тысячи встречающих на сельских дорогах и в городах, цветы, подарки – и речи, речи, речи! Конечно, мы знали, что на фоне постоянных неудач наши победы должны производить впечатление. Были в курсе, что стереопередачи чрезвычайно усиливают нашу известность, но даже Гамов, диктовавший тексты, не подозревал, что так быстро превратился из неизвестного полковника во всенародного героя.