Диктатор
– Я не вызывал тебя! Уходи, заседаем.
Но Морохов игнорировал окрик.
– Маршал, у нас авария. Вся связь отключена!
– Отключена? – удивился Маруцзян. – Почему отключена?
– Что‑то случилось на центральной станции. Все каналы на город перестали работать.
– Тогда что стоишь? – Маршал, несмотря на запрет Маруцзяна, все больше свирепел. – Иди и налаживай связь! Даю полчаса на исправление – и ни минутой больше.
Морохов исчез. Гамов продолжал прерванную речь:
– Вы требуете обоснованных обвинений? Обвинения будут убедительные. Изменник и предатель Мордасов…
На этот раз не выдержал сам Маруцзян:
– Полковник, выбирайте выражения! Вы не сплетничаете о знакомых в домашнем кругу, а докладываете правительству. Мы еще расследуем ваше обращение с нашим посланцем. За многие поспешные и преступные действия придется нести суровую ответственность.
Гамовым овладел так хорошо мне знакомый приступ бешенства. Я встревожился, не сорвется ли он раньше времени. Но он сдержался – только глаза его зловеще засверкали и в голосе зазвенело железо.
– Вы совершенно правы, уважаемый председатель Совета Министров, за преступные действия надо нести суровую ответственность. И я уверен, что все виновные ее не избегут. Я долго подбирал слова, которые точнее всего характеризуют Мордасова. И остановился на самых объективных: предатель и изменник! – Гамов резко повысил голос, перекрывая поднявшийся в зале гул. – Да, предатель и изменник! Но не он один, а все те, кто его выдвигал и поддерживал. Это доказывает документ, очутившийся в наших руках. – Он поднял вынутую из кармана бумагу. Все в зале, кроме нас пятерых, сидевших отдельно, – мы знали, о чем он будет говорить, – уставились на нее как завороженные. – Сейчас я оглашу его, но предупреждаю: моему чтению попытаются помешать скрытые предатели, также находящиеся в этом зале. Любую такую попытку со стороны любого человека буду расценивать как самообвинение, как признание в соучастии в измене и предательстве.
Он обводил присутствующих злыми глазами. В зале каменело глухое молчание. Даже маршал не осмелился ничего сказать.
– Продолжаю. Мордасов прилетел в расположение корпуса, чтобы отобрать у солдат тысячекратно заслуженные ими крохотные денежные награды. Для чего? Чтобы деньги усилили оборону родины, так он сказал. Ради усиления обороны родины он примирялся с тем, что перед решающими схватками боевой дух солдат сильно упадет. Он готов был пожертвовать нашим корпусом ради более высоких целей. Каковы же эти высокие цели? Вот они, в этой бумаге! Отобранные им деньги предназначались для раздачи высшим сановникам государства. Маршалу Комлину выделялось два миллиона калонов, главе правительства…
Маршал вскочил и заорал:
– Стража! Стража!
В зал проскользнул Морохов, ожидавший за дверью.
– Полицию безопасности! – ревел маршал, грозно топорща седые усы и бешено вращая глазами. – В тюрьму молодчиков, всех в тюрьму!
– С полицией безопасности нет связи, – ответил Морохов. – Связь наладить не удалось.
– Как не удалось наладить? Я же дал указание, чтоб наладили! Как же не удалось, если я дал указание, чтоб удалось?! – бушевал маршал. – Вы получили мое указание? Отвечайте!
Даже у таких дисциплинированных и верных служак, как Морохов, временами отказывали нервы.
– Отвечаю. Получил очень ценное указание. Но ни один телефонный аппарат на него не отреагировал, маршал.
Маруцзян не отрывал колючих глаз от Гамова, спокойно стоявшего с бумагой в руке. Артур Маруцзян был слишком опытным политиком и достаточно умным человеком – он понимал, что только сумасшедшие могут просто прийти на заседание правительства и бросить руководству страны обвинение в измене. В грозном хладнокровии Гамова таилось нечто большее, чем дурной характер нескольких чересчур возомнивших о себе командиров. Уверен, что в мозгу Маруцзяна проносились тысячи тревожных картин: возмущение в армии, восстание народа… Но за окнами не слышалось ни криков толпы, ни грохота электроорудий, ни визга резонаторов. Обрыв связи с городом мог возникнуть в результате обычной аварии. Маруцзян всю свою жизнь отвечал на любой удар еще более жестоким ударом. Гамова надо было любыми средствами заставить молчать. Маруцзян приказал:
– Полковник Морохов, вызовите внутреннюю охрану. Всех свободных солдат срочно сюда – с оружием!
– Внутренняя связь дворца тоже не работает, – ответил Морохов.
Маруцзян побелел, у него перехватило дыхание. Внутренняя связь во дворце была автономна. Никакая катастрофа в городе не могла вызвать аварию во дворце. Маруцзян бросил быстрый взгляд на маршала. Маршал ничего не понимал. Он с недоумением оглядывался, пожимая узкими плечами с роскошными погонами, и горестно бормотал:
– Как же не получилось, если я дал указание, чтоб получилось?
Маруцзян распорядился:
– Полковник, пройдите сами по залам дворца и соберите всех, кто попадется. Срочно, полковник, срочно!
– Слушаюсь! – Полковник повернулся к двери.
Но еще до того, как он вышел, в зале появился вооруженный отряд. Впереди вышагивал Варелла, среди других я увидел сержанта Серова и Сербина. Отряд прошел к столу правительства, за каждым министром встал солдат с ручным резонатором, а за спинами Маруцзяна и маршала – по двое. Все совершалось в мертвом молчании зала. Маршал, сравившись с ошеломлением, вскочил и заорал на Вареллу, остановившегося за его спиной:
– Кто такие? По какому праву? Вон отсюда! Под арест! Я маршал, и я приказываю!..
Варелла правой рукой прижал к груди маршала резонатор, а левой сорвал один за другим оба пышных погона.
– Ты уже не маршал, а старый дурак! Садись и молчи! Не то одно нажатие кнопки – и будешь крутиться на полу.
Маршал хорошо знал, как действуют резонаторы. Он опустился на стул и обхватил лицо руками. Плечи его, освобожденные от эмблемы высокой власти, судорожно тряслись. Старый воин молчаливыми слезами оплакивал свое унижение. Гамов спокойно спросил:
– Маруцзян, вам ясна ситуация?
Главе правительства понадобилась почти минута, чтобы справиться со вдруг отказавшим голосом. Выдержки и собственного достоинства у него было гораздо больше, чем у маршала. Он ответил Гамову таким же спокойным голосом:
– Устроили путч! А что дальше, разрешите узнать?
– Дальше вы откажетесь от поста главы государства. И не просто откажетесь, а передадите его мне.
– Что будет потом? Отправите меня по суд, как это делают узурпаторы с побежденными противниками? Предъявите обвинения в измене и прочих грехах, которые с усердием высосете из пальцев?
– Что будет с вами, зависит от вас, Маруцзян. Если без лишнего шума откажетесь от власти, обещаю суда над вами не устраивать.
Маруцзян обвел глазами зал. Все безмолвно сидели на своих местах. Он обернулся на двух солдат, каменно возвышавшихся за его спиной. На его скуластом лице обрисовалась злая улыбка.
