Диктатор

По случаю временного прекращения потопа на улице появились люди – сбивались в кучки, обсуждали перемены. Стерео еще не разнесло по стране мои изображения, я мог не опасаться, что меня узнают. Мы с Еленой присоединились к одной группке.

– Полковник Гамов – военный! – кричал один пожилой мужчина. – Что он понимает в гражданском управлении? Что, я вас спрашиваю? Взял власть, а зачем? Ни он, ни его вояки ни слова об этом пока не проронили!

– Обдумывают, что сказать, – возражал другой. – Надо же разобраться, что есть, на что надеяться…

– Устроили переворот, заранее не зная, зачем свергают правительство? Это же несерьезно! Бедный Маруцзян, как у него дрожали губы, когда отказывался от должности…

– Подбросили бы продовольствия ради переворота, – мечтал третий. – Отметить начало правления хоть выдачей по норме – это шаг!

– А мне Гамов нравится. Племянник воевал в его дивизии, говорит: полковник хороший, его солдаты любят. А награда! И честь завоевал, и карманы полны… Родных повеселил, себе душу отвел.

– Выгода! Деньги принес! А для чего? В магазинах без карточек калоны ни к чему, а на рынок и наград не хватит. Зря хвастается твой племянничек. Узнают, что разбогател, налетят вечером гаврики – и плакали все награды!

Мы отошли от этой группки, присоединились к другой. Везде сетовали на тяжелую жизнь. Никто перевороту не радовался, никто ни на что особо не надеялся.

– Твой Гамов знает о настроении народа? – спросила Елена.

– Если и знает, то недостаточно.

– Он мечтатель! Ваш новый кумир немного не от мира сего.

Гамов не был моим кумиром. И вряд ли Елена могла с первого знакомства понять такого сложного человека. Мы заседали опять «шестеркой узурпаторов». Я рассказал, что слышал. Гамов спросил:

– Итак, вы настаиваете?

Да, настаиваем, – ответил я за всех. – Зачем скрывать разработанную программу? Или вы боитесь себя, Гамов?

– Боюсь значимости каждого своего слова, Семипалов. Слово, объявленное народу, становится делом. Сегодня вечером выступаю с правительственной речью.

Я забыл сказать, что теперь мы называли друг друга только по фамилии и на «вы». Этого потребовал Гамов. Никакой приятельщины: мы теперь не просто друзья, а «одномышленники истории» – такой формулировкой он описал нашу государственную роль. Я выговорил для себя право называть Павла Павлом, чтобы не путать его с отцом. И пообещал научиться обращаться к нему на «вы» – с остальными «ты» и раньше не было.

В день обращения Гамова к народу улицы были пусты, хотя обошлось без бури и дождя: люди собрались у стереовизоров. Мне показалось, что и враги прекратили метеоатаки, чтобы услышать нового правителя Латании.

И он произнес двухчасовую речь – первую из тех, какими с такой силой покорял людей. Чем он брал? Логикой? Откровенностью? Только ему свойственной искренностью? И это было, но было и еще одно – и, может быть, самое важное. Он говорил так, словно беседовал с каждым в отдельности, – интимный разговор, миллионы разговоров наедине, совершавшихся одновременно. Нет, и это не самое главное! Беседы наедине тоже бывают разные – и доверительные, и угрожающие, и умоляющие, и просто информативные. Он говорил проникновенно, вот точное слово. И совершилось таинство слияния миллионов душ в одну, которое враги называли «дьявольской магией диктатора».

Мы с Еленой слушали его дома. Я знал, о чем он будет говорить, готовился иронически оценить рискованные предложения, прокомментировать трудные пункты. Я знал заранее всё, только одного не знал: как он будет говорить. И не прошло и десятка минут, как я позабыл свои комментарии и, как все его слушатели, как миллионы его слушателей, только слушал, слушал, слушал…

Он начал с того, что армия терпит поражение из‑за нехватки военного снаряжения. Метеогенераторные станции не способны эффективно отразить атмосферную агрессию врага: не хватает сгущенной воды, и промышленность выпускает все меньше этого важнейшего энергетического материала. Если не остановим метеонаступление врага, наши поля будут залиты – стране грозит продовольственная катастрофа. Почему же так плохо в промышленности? Неужели рабочие не понимают, что от них зависят и удачи на фронте, и урожай на полях? Неужели им неведомо, что каждый процент продукции, недоданный на заводах, равнозначен гибели сотен наших солдат, равносилен гниению на корню так отчаянно нужного нам хлеба? Неужели им не жалко своих сыновей, погибающих от того, что отцы недоукомплектовали какой‑то агрегат, недокрутили какую‑то гайку? Неужели не терзает их плач детей, протягивающих дома ручонки: «Мама, хлеба! Папочка, хочу есть!» И они не могут не знать, рабочие наших заводов, что бессмысленно проклинать продавцов за нехватку товаров, ибо нельзя доставить в магазины то, что не вырабатывают в поле и на заводе. Падение производства – не просто плохая организация труда, нет, это наше преступление перед самими собой, предательство наших парней, отчаянно сражающихся на фронтах, безжалостная измена нашим детям, плачущим дома от голода. И не ищите слов помягче, слов, оправдывающих наше недостойное поведение, ибо все слова будут лживы, кроме самых страшных: измена отчизне, измена себе, измена своим близким, взрослым и маленьким!

Гамов сделал минутный перерыв, выпил воды – страстный голос умолк. Я посмотрел на Елену. Она побледнела, нагнулась к экрану.

– Андрей, что же это? Нельзя же обвинять весь народ в преступлении! Какие ужасные слова!

Гамов снова заговорил.

– Итак, не ищите виновных на стороне. Виноваты мы сами. Все! Конечно, руководство страны и командование армии виновны гораздо больше, чем токарь на заводе, тракторист в поле, оператор метеогенератора у пульта. Поэтому мы сменили бесталанное правительство. Но одна лишь смена власти исцеления не принесет. Нужно измениться всем. Давайте думать, почему сложилась такая нерадостная обстановка. Но предупреждаю: понять – не значит оправдать. Многие считают: если найти причины зла, от одного того, что его происхождение станет понятным, оно, это зло, окажется уже не таким злым. Нет, тысячу раз нет! Понять причины зла нужно для того, чтобы уничтожить их, а не для того, чтобы примириться со злом. Так вот, первая причина – апатия, потеря бодрости и веры. Зачем выпалывать сорняки, разбрасывать удобрения, если завтра бешеные ливни вымоют все удобрения, вобьют колосья в грязь? К чему перевыполнять нормы, если через день нормировщик снизит расценки? И если выбить десяток‑другой калонов сверх обычного, что делать с ними? В магазинах сверх карточки ничего не купишь. Зачем тогда нужны дополнительные деньги? А ведь за никчемные эти бумажки нужно проливать пот, трепать и без того истрепанные мышцы! Это в поле и на заводе. А дома холодно и скудно, на улице вечером и не показывайся – бандитьё выглядывает: не идешь ли? Есть ли, чем поживиться? А на фронте? Одна дивизия отступает, другая гибнет. Руки опускаются, ничего делать не хочется!

– Мы ищем меры общего оздоровления, – продолжал Гамов. – Одни аварийные, другие – на длительный срок. Правительство Маруцзяна готовилось к затяжной войне: набивало резервные склады товарами. Вы их скоро увидите: на фронте и в магазинах. Оружие и боеприпасов позволят не только сдержать врага, но и отвоевать потерянные провинции. А товары в магазинах хоть на время ликвидируют дефицит. И урожай этого года спасем: метеорологи, если получат резервные запасы энерговоды, гарантируют ясное небо до поздней осени.