Диктатор

Вы заметили, что я говорю об улучшениях на фронте и в тылу: на время, пока, до осени. Ибо щедрое использование резервов имеет один недостаток: наступит облегчение, а что после? Снова недостача оружия, нехватка продовольствия и одежды, угроза гибели следующего урожая? Но ведь тогда резервные склады будут пусты, аварийная помощь уже не обеспечена запасами. Единственный выход: умножить производство! Мы решаем это так. В армию направляем сразу все резервное оружие, а труженики тыла получат товары из госрезерва лишь за ту продукцию, что произведут сверх установленных норм. Товары эти будут продаваться в специальных магазинах и на новые деньги – старые останутся для магазинов прежних. Мы вводим в Латании новую денежную единицу – лат: золотые монеты в пять, десять и двадцать латанов, банкноты, обмениваемые на золото. Лат содержит в себе один кор золота – по стоимости. Кто захочет высококачественных товаров в новых магазинах, тот должен постараться. Наработаешь – получишь. И не иначе!

Два вопроса. Первый: хватит ли золота и товаров из госрезерва, если выпуск продукции слишком возрастет? Никаких «слишком»! Чем больше, тем лучше! И товаров, и золота хватит. И второй: не начнут ли снижать закупочные цены на сверхнормативную продукцию или увеличивать нормативы? Так было до сих пор, так больше не будет. Существующие ныне нормы выпуска замораживаются до конца войны. Продукция в их границах оплачивается в калонах. Все, произведенное сверх, – в латах, золотом и банкнотами.

Гамов снова сделал передышку, Думаю, миллионы слушателей в этот момент тоже перевели дух. Он говорил напряженно, но и слушали его с таким же напряжением. Он должен был остановиться, ибо переходил к самому неклассическому в своей неклассической концепции войны.

– В армии станет легче, когда туда придут запасы из резерва. Но существует великая несправедливость в положении солдата на фронте и труженика в тылу. И она теперь не ослабеет, а усилится. Молодой воин ежеминутно рискует своей жизнью. Его, нежившего, не узнавшего ни любви, ни семьи, гонят на вероятную смерть или на еще более вероятные ранение и уродство. Вам, слушающим меня сейчас в тылу, вам трудно, а им в сто раз трудней. И завтра за дополнительное напряжение, за лишнюю работу вы получите золото, приобретете редкостные товары, а они? Да, им станет легче сражаться, но и боев станет больше, а злая старуха смерть не скроется, она еще грозней замахнется косой в усилившемся громе электроорудий, в дьявольском шипении резонаторов, в свисте синих молний импульсаторов. Отцы и матери, это ведь дети ваши! Женщины, это ведь ваши мужья и возлюбленные! Чем же мы искупим свою великую вину перед нашими парнями? Так неравны их судьба и наша, а мы теперь еще усилим это трагическое неравенство!

Он перевел дыхание. Я физически ощущал, как в миллионах квартир перед стереовизорами каменела исступленная горячечная тишина. Губы Елены дрожали, в глазах стояли слезы. Гамов снова заговорил:

– Вы знаете, что дивизия, в которой я воевал, захватила две машины с деньгами. Мы раздали захваченные калоны нашим солдатам. Не распределили среди безликой массы, а строго оценили каждый подвиг, выдали денежную награду по нему, а не по званию. До сих пор так не воевали: ордена государству стоят дешевле денег, солдат отмечали лишь честью. Мы будем воевать по‑другому. Для нас нет ничего дороже наших родных парней‑храбрецов. Так почему отказывать им в богатстве, накопленном всем народом? Способ, примененный в дивизиях «Стальной таран» и «Золотые крылья», мы отныне распространяем на всю армию. Размеры наград за каждый выдающийся успех разрабатываются – о результатах вам сообщит комиссия военных и финансистов.

Настал еще один эмоциональный пик – Гамов заговорил о преступности в стране. Ненависть и негодование пропитывали каждое его слово. Я опасался, что он на экране стереовизора впадет в приступ ярости. Но он не допустил себя до бешенства. Только изменившийся голос показывал, что жестокие слова отвечали внутренней бури.

– Вдумайтесь в аморальность нашего быта! Вдумайтесь в чудовищность ситуации! – страстно настаивал он. – Враг на фронте идет на нас по приказу, а не по собственному желанию, а мы убиваем его, превращаем в калеку, хотя в сущности он вовсе не враг нам, а такой же человек, как и мы, только попавший в беду подчинения. Но ведь тот, кто на наших улицах нападает на женщин, на стариков, на детей, тот враг не по приказу свыше, а по собственному желанию – а значит, десятикратно худший! И на фронте люди идут с оружием против оружия, не только стреляют в чужую грудь, но и свою подставляют под выстрел – схватка отвратительна, но честна. А в тылу? Вооруженный нападает на безоружного, стая – на одиночку, взрослый мужчина – на беззащитного старика, на беспомощную женщину. Бандит – враг, как и тот, на фронте, но бесконечно гнусней. И карать его надо в меру его гнусности – гораздо, гораздо строже военного врага! Это же чудовищная несправедливость: бандит с нами поступает тысячекратно подлей противника, а мы с ним – тысячекратно милостивей, чем с тем. На фронте нападающего убивают. В тылу нападающего сажают в тюрьму, одевают, кормят, лечат, дают вволю спать, развлекают стереопередачами! А он еще возмущается, что плохая еда, еще грозит: выйду на волю – покажу! И показывает, чуть переступает порог тюрьмы, – снова за нож, снова охота на беззащитных людей. Безмерная аморальность, к тому же двойная – и с их стороны, ибо они подрывают изнутри нашу безопасность во время тяжелейшей войны, и с нашей, ибо платим за их предательство заботой о них! А когда война кончится, выпустим на волю – и они нагло посмеются над нами: ваши парни погибали, возвращались калеками, а мы нате вам – здоровые. Насколько же мы умней тех, кто безропотно шел на фронт, от которого мы бежали!

– Не будут они торжествовать! – с гневом говорил Гамов. – Мы взяли власть также и для того, чтобы раздавить внутреннего врага. Объявляю Священный Террор против всех убийц и грабителей. Мы сделаем подлость самой невыгодной операцией, самым самоубийственным актом, самым унизительным для подлеца поступком! Бывали власти твердые, суровые, жестокие, даже беспощадные. Нам этого мало. Мы будем властью свирепой. В тюрьмах сегодня тысячи многократных убийц. Я приказал их всех расстрелять с опубликованием фамилий и вины. Единственная поблажка – разрешаю казнить без унижения. А других заключенных вывезти на тяжелейшие северные работы или в штрафные батальоны. Тюрем больше не будет – тюрьмы слишком большая роскошь во время войны. Жестоко, скажете вы? Да, жестоко! Но необходимо и полезно. Беру на себя всю ответственность. После войны поставьте мне в вину и казнь преступников – не отрекусь от этого моего решения.

Но ликвидации тюрем мало, друзья мои. Около двухсот тысяч человек на воле, молодые, здоровые люди, сбились в бандитские шайки и терроризируют страну. Объявляю Священный Террор против их злодейского террора! Наказания и унижения, о каких вы еще не слышали, продолжающим войну против общества. Слушайте меня, честные мои соотечественники, слушайте меня, убийцы и грабители, таящиеся в лесах и подвалах! Всем, кто добровольной явкой не выпросит прощения, – унижение и гибель! Главарей шаек живых утопят в дерьме – стерео покажет, как они в нем барахтаются, как глотают его, прежде чем утонуть. И это не все. Родители преступников – за то, что воспитали негодяев – примут на себя часть вины. Отцы и матери отвечают за своих сыновей – таков наш новый военный закон. Их выведут на казнь детей, потом самих сошлют на тяжелые работы до окончания войны, а имущество конфискуют. И если будет доказано, что кто‑либо попользовался хоть одним калоном из награбленного бандитами, у него тоже будет конфисковано имущество, а сам он сослан на принудительные работы. И еще одно. Некоторые полицейские за взятки тайно покрывают преступников. За старую вину мы не преследуем, если в ней покаялись. Но если поблажки бандитам продолжатся, объявляю: виновного полицейского повесят у дверей его участка, имущество конфискуют, а семью вышлют. Объявляю всем, кто тайно способствует преступлениям: трепещите, иду на вас!