Диктатор

Зато меня потрясла (это сильное слово – единственно точное) драка Гамова с парнем, замахнувшимся на него ножом. Она не лезла ни в какие рамки. Бандит, рыдавший: «Так не дерутся!», был прав. Так в наше время никто не дрался, да и раньше тоже. Привычная, освященная обычаем драка протекает иначе: ну, обмениваются бранью и проклятьями, ну, наносят друг другу – сама фразеология чего стоит: друг другу, а не враг врагу – кулачные удары, ну – последний аргумент хулигана – втыкают друг в друга ножи. Все просто. Я снова и снова вспоминал: Гамов был в неистовстве, его палила дикая ярость, трясло вдохновение ненависти – такие эмоции несоразмерны с уличной дракой! Я вдруг вспомнил древнего полководца, перед решающей битвой наставлявшего своих солдат: «Бейте дротиком в лицо, а не в грудь и не в живот. Враги знают, что раны и смерть в бою возможны, заранее идут на это, но уродство для молодых вражеских всадников непереносимо, они будут отшатываться перед копьями, а не бросаться на них». Тот полководец, конечно, победил, но он сражался за владычество над миром, да к тому же у его врагов было вдвое больше войска, победа требовала хитрости. Но за что боролся Гамов? К чему бы такое исступление?

На следующем перекрестке Гамов остановился.

– Вам направо, мне налево. Мы провели нехороший вечер – и поспорили, и подрались, и можем спать в ожидании какого‑то завтра.

– Вечер был нехорошим, вы правы, – сказал я. – Против спора ничего не имею, но драка меня не восхитила. До отличного завтра.

– Я не верю в хорошее будущее, – буркнул он и ушел.

Я медленно двигался по ярко освещенной пустой улице. Было еще не поздно: только перевалило за полночь, но город словно вымер. Волчьи стаи хулиганья владычествовали в ночные часы – жители рано запирались в квартирах. Я не опасался нового нападения: хулиганы поделили между собой городские районы, одна шайка не совалась во владения другой. Мы проучили пятерых местных, а других не ждать.

И я поднимал голову, любовался небом – звездный мир ликовал, вселенная предавалась какому‑то величественному торжеству. Из‑за крыш выдвинулся Орион, в нем красно калился Бетельгейзе, бело пылал Ригель. И ярчайшая звезда неба, великий Сириус, медленно приподнимался над зданиями. Меня охватил восторг – так прекрасен, так невыразимо прекрасен был мир, который мне сподобилось видеть!

Я не торопился. Дома меня никто не ждал. Жена уехала на лето к своему отцу. Я не был уверен, что она вообще вернется.

Перед отъездом она сказала, что лучше быть одинокой, чем иметь мужа, на самом деле его не имея. Я ответил: уж какой есть… Она может считать себя свободной и поступать как заблагорассудится. Она поблагодарила так зло, что эта благодарность была хуже пощечины. Вот так мы расстались с ней месяц назад.

И у входа в свой дом я еще постоял на улице, радуясь звездному торжеству. Шел второй час ночи. Я открыл дверь и замер. На диване – сидя – спала жена. Я придвинул стул, уселся и стал смотреть на нее. Она казалась усталой и похудевшей, темные полукружья отчеркивали сомкнутые глаза. Все это не имело значения. Она была прекрасна. Она была еще красивей, чем в тот день, двенадцать лет назад, когда я впервые ее увидел и когда, знакомя нас, Павел Прищепа шепнул: «Первая красавица института – учти!» Как часто я досадовал, что она так красива: для семейного спокойствия надо бы заводить жену не выше стандартной миловидности. И не я выбрал ее в жены, я не осмелился бы выбрать такое совершенство. Она назначила меня в свои мужья и потом злилась, что я сопротивлялся и даже уверял, что не та‑де оправа для драгоценного камня.

С тех дней прошло двенадцать лет – в нас многое изменилось. Во всяком случае, я не ожидал, что она вернется так скоро.

Она открыла глаза и зевнула.

– Я заснула, Андрей, – сказала она сонно.

– Ты еще спишь, Елена.

– Сколько времени? Четыре ночи?

– Только два, Елена.

Она засмеялась.

– Елена, Елена!.. Как ты любишь повторять мое имя.

– Хорошее имя, Елена.

– А я хуже своего имени?

– Лучше!

Она покачала головой. Сейчас пойдут упреки, понял я.

– Я думала, тебе станет свободней в мое отсутствие. При мне ты редко приходил раньше трех. Но вот всего два, а ты уже дома. Без меня квартира приятней?

– В твое отсутствие я часто совсем не ночевал дома. Сегодня особый случай. Четверг.

– Да, помню: интеллектуальный бал у Бара. Скучное сборище скучных людей в тесной комнатке, где не пройти между стульями. Не понимаю, почему тебя тянет к Бару.

– Была бы сегодня у него, поняла бы. Собрались интересные люди: Джон Вудворт, Казимир Штупа, Николай Пустовойт, Алексей Гамов…

– Вудворта знаю. Кортез с лицом страстотерпца. И Штупу с Пустовойтом встречала. А кто такой Гамов?

Я рассказал о споре, помянул уличную драку. Елена испугалась.

– Ты не ранен? Ушибов нет? Повернись. Вся спина перепачкана. Вот здесь порвано. Ты не терся о кирпич?

– Прижимался к стене, когда насели двое. Если бы не Вудворт, ущерб был бы посущественней, чем разорванный пиджак.

– И брюки перепачканы! Снимай костюм. Утром вычищу.

Я осмелел настолько, что спросил:

– Елена, я боялся, что ты уезжаешь навсегда. Но ты вернулась. Как это понимать?

– Вот так и понимай – взяла и вернулась.

– Тогда разреши спросить…

– Не разрешаю! – она начала сердиться. На нее часто находило – и, бывало, без видимых причин. – И если честно, так сама у себя спрашиваю: почему вернулась?

– И не находишь ответа на слишком трудный вопрос?

– Если бы трудный! Примитивно простой. И ответ на него примитивно прост. – Она печально улыбнулась – себе, не мне. Она жалела себя – с чем‑то не могла справиться. Она всегда хорошо улыбалась, Елена. Она так объяснялась и признавалась. И сразу хотелось сделать для нее что‑то доброе. – Я просто окончательно поняла, что жить с тобой трудно, а без тебя невозможно. Первое я установила давно, а второе стало ясно, когда захотела превратить нашу временную разлуку в постоянную – и не смогла.

Я потянулся к ней. Она покачала головой.

– Отношения выясним завтра. Ужасно хочу спать.