Дым под масками

– Вру, – улыбнулся чародей и стряхнул пепел прямо на остывшую яичницу. – Так расскажите, кто кроме охрененно известных комедийных актеров у вас в труппе? – снова сменил он тему, и Штефан понял, что больше ничего не добьется. Решение избавиться от чародея с его паршивыми секретами окрепло.

– Сетна Мольеф, факир… – миролюбиво ответил Штефан, про себя не переставая лихорадочно считать. Чтобы раздать долги и выплатить жалование нужно семнадцать представлений, если залы будут заполнены на две трети, как обычно…

Чтобы покрыть убытки от потери фургона, экипажа и срочного отъезда…

Революция в Морлиссе кончится, скорее всего, через…

А кроме выплат жалований надо еще…

Ничего не сходилось. А если избавиться от чародея сейчас и попытаться нанять кого‑нибудь в Гардарике?..

– Правда из Сигхи? – безмятежно спросил Готфрид, наверняка не подозревающий, почему собеседник так нервно стучит согнутым пальцем по краешку стола.

– Нет, из Флер, – усмехнулся Штефан, вспомнив бледного черноволосого юношу, перед каждым выступлением затемнявшего гримом все открытые участки кожи и обводившего золотом глаза. – Он еще одна наша гордость. Может с помощью пои нарисовать огненную бабочку…

– И как он выступает в театрах? – заинтересовался Готфрид.

– Никак. В некоторых странах и в шатрах никак, только на улицах. Выпустим пиротехника в зале – нас в большинстве стран лишат лицензии, а в некоторых еще и арестуют.

– Хорошо, и кто же еще у вас есть?

– Метатель ножей, – нехотя признался Штефан. – И его ассистентка.

Эжен Ланг был ровесником Томаса, а Энни Лаффет недавно исполнилось девятнадцать, и их роман был головной болью всего «Вереска». Штефан был уверен, что однажды Эжен все‑таки метнет нож аккуратно между глаз Энни. Того же мнения придерживалась вся труппа, включая самих Эжена и Энни. Штефан давно хотел дать им расчет, но теперь не мог себя заставить лишить труппу еще двух артистов.

– Кто‑то еще использует метателей ножей?

– У нас красивый номер. Все представление – символическое преодоление смерти, было бы глупо обойтись без метателя ножей, – огрызнулся Штефан.

– Хорошо, кто еще?

– Осветитель, механик, костюмерша…

– Погодите, Штефан, я спрашиваю об артистах. Вы же не хотите сказать, что у вас есть ведущая, помощница, метатель ножей, пара клоунов и мальчик, которому нельзя выступать в помещениях?

– Двое умерли, трое ушли вместе с иллюзионистом, одна… просто ушла. – Штефану не хотелось признавать, что «парой клоунов» в этой ситуации выглядят они с Хезер. – Да, у нас кризис. Можно сказать, неразрешимый.

«И ты его не решишь, нет, хренов ты колдун, ты нас всех похоронишь», – обреченно подумал Штефан. Цифры говорили обратное. Хорошие, гладкие, холодные цифры. Если только революция продлится подольше.

– А нет у вас… ну знаете, карликов? Бородатых женщин, мужчин, поросших шерстью?

– Есть, – мрачно кивнул Штефан. – Механик. Я же объяснил вам, мы не как тот мужик с Континента, который возил с собой толпу уродцев и оперную певицу. У нас… искусство. Было.

– Зачем же вы едете в Гардарику?

– Мы взяли аванс. До вашей проклятой революции, которая оставила нас без фургона, гимнастов и… – Штефан осекся. – А еще в Гардарике много ценителей прекрасного.

– Меценатов, – подсказал Готфрид.

– Да, меценатов. Так чем вы можете быть полезны? Не очень хочется выволакивать из‑под арены ваш труп.

– Не волнуйтесь, на иллюзии у меня вполне хватит сил. Правда я не вижу в этом смысла, – признался чародей. – У вас нет труппы. Представление не делается из трех артистов, девочки‑шталмейстера и мороков, даже если вы представите механика медведем, дадите ему балалайку и он будет петь «Ой ты быстра реченька».

– Об этом мы подумаем на месте. Главное – добраться до Гардарики, дать выступление по имеющейся программе… исключив некоторые номера. А потом мы подумаем, что делать дальше.

«Мы с Хезер. И труппой», – уточнил про себя Штефан.

– Надо же, день только начался, а ты уже изворчался!

Штефан не заметил, как Хезер спустилась. Она села за стол и кончиком пальца потыкала в край тарелки Готфрида. Укоризненно посмотрела на чародея:

– В цирке, между прочим, готовят еще хуже.

– Я как раз пытался объяснить Готфриду, чем мы собираемся заинтересовать меценатов в Гардарике.

– И чем же? Фройляйн, принесите кофе, еще хлеба и масла. Как нет масла? Ну тогда сыра.

Хозяйка куда‑то ушла, вместо нее осталась подавальщица – дочь, судя по лицу. И бюсту.

– Мне бы кто объяснил, – фыркнул Штефан. – Но если мы в Гардарике не найдем заказчика – можно будет расходиться.

– А гонорар? Мы ведь взяли только аванс, нам должны будут заплатить за выступления…

Штефан с облегчением вздохнул. Ему было тяжело рассуждать об актерах и символической победе над смертью, зато о деньгах он мог говорить сколько угодно. Он вытащил из нагрудного кармана жилета огрызок карандаша и записную книжку, и вдохновенно начал описывать, почему они обязательно разорятся. Половина расчетов уже была, и он почти с удовольствием дополнял их все новыми деталями. В графе «мороки» он, несколько секунд поколебавшись, обозначил будущий гонорар Готфрида – вдвое больше того, что они платили Нику Блау.

– Вы же не рассчитывали с нами разбогатеть, – криво усмехнулся он.

На самом деле он надеялся, что Готфрид оскорбится и уйдет. Или подумает и вежливо откажется. Или начнет торговаться, и его можно будет послать. Но унизить его, предложив ставку молодого и неопытного чародея, не позволила гордость.

– И посему, господа, лучше нам всем повеситься прямо сейчас – спасибо, фройляйн! – и не длить своих мучений и скорбей, – скривилась Хезер, когда он закончил. Штефан фыркнул и сунул подавальщице чайник, сделав жест «повторить». Хезер говорила что‑нибудь такое каждый раз, когда речь заходила о бухгалтерии.

– А еще в честь ярмарки они задерут цены на билеты. И вообще на все, – добавил он.

– Будем ждать, пока подешевеет – больше переплатим за гостиницу и жратву.

– На корабль билет будет гораздо дешевле, особенно если мы со Штефаном согласимся его защищать в случае нападения, – заметил Готфрид.

Штефан метнул на него ненавидящий взгляд.