Дым под масками

Хезер сочувственно погладила его по спине и сунула под нос кружку темного травяного отвара. Штефан не нашел сил огрызнуться.

– Вас вчера выгнали?

– Хозяйка нашла крыску, – без малейшего раскаяния призналась Хезер.

– И?..

– И сказала проваливать.

– А вы, Готфрид, почему не пустили в ход свое обаяние?

– Он тогда еще не вернулся, – вступилась за чародея Хезер.

– А записку оставить мне никто не догадался?

– Я оставил вам огромную светящуюся зеленую надпись на стене напротив, – Готфрид улыбнулся, и Штефан в который раз затосковал о гарпуне. Потом вспомнил гирлянду и затосковал еще сильнее.

…

Крысу Хезер выпустила на аэродроме, и Штефан поклялся свернуть шею следующей увиденной им твари.

Аэродром в Лигеплаце был небольшой, с тремя причальными мачтами. К счастью, карабкаться на мачту не пришлось, и после короткого досмотра их пустили на дирижабль с земли. Капитана и бортового чародея им не представляли, и Штефан был рад, что в стоимость билета не включена излишняя вежливость персонала. Им не полагалось ни столовой, ни общего зала – только кровать, уборная и возможность гулять по коридору. Его это вполне устраивало.

Каюта, которую он выкупил, была крошечной, с тремя легкими алюминиевыми кроватями‑каркасами с натянутой сеткой. Штефан лег на кровать посередине (потому что она была ближайшей ко входу) и не успел даже подумать, как же она противно скрипит.

…

Он проснулся от приступа тошноты. Невнятно выругался и попытался перевернуться на другой бок.

– А я говорил – не трогайте, – меланхолично сказал Готфрид.

– Сутки дрыхнешь, хоть бы поел, – Хезер погладила его по виску прохладными пальцами. – Обед принесли, я второй раз твою порцию есть не буду.

– Какая еда, Хезер, дай мне умереть, – простонал он, с трудом поднимаясь. – Что‑то интересное было?

– Какая‑то тетка в каюте в конце коридора всю ночь орала, что в баллоне утечка и шипение газа не дает ей спать, – пожала плечами Хезер. – Человек пять ей поверили и бегали к капитану поочереди.

– Отлично, на борту минимум пять идиотов и одна сумасшедшая.

Вода в уборной была ледяной, текла тонкой струйкой и остро пахла обеззараживающим составом. Штефан не стал там задерживаться, тем более отражение в желтоватом зеркале навевало тоску. Синяки, оставшиеся от наспех залеченного колдовством перелома, опухший нос, потерявшая форму борода – Штефан не так представлял человека, которому нужно нанять половину цирковой труппы.

– Хезер, ты бы пошла ко мне на работу? – спросил он, вернувшись в каюту.

– Ага, по твоей роже сразу видно, что с тобой весело, – утешила она. – Не переживай, я слышала, в Гардарике такое ценят.

– Какое? – Он с отвращением вытерся казенным серым полотенцем в вытертых проплешинах.

– Развеселое и удалое, – подсказал Готфрид. – Рассказывайте почаще, как бегали по охваченному революцией городу, чтобы спасти друга, и вам простят любой вид.

– Вы язык знаете? – поинтересовался Штефан, настороженно принюхиваясь к чаю. Он был сильно разбавлен водой и тоже пах обеззараживающим раствором, но едва заметно.

– Чай и еда тут совершенные помои, – безжалостно резюмировал Готфрид. – А кофе они вообще не варят, представляете? Ах да, еще у них нет курительной комнаты.

– О Спящий, – пробормотал Штефан, пробуя чай. Чародей не обманул.

– Еще сутки. Без кофе, курева и нормальной еды. Мне нравится цирковая жизнь, заставляет задуматься о вечном, – Готфрид поправил шарф. – Да, я знаю язык. Но вы можете не переживать, Гардарика давно в союзе с Кайзерстатом, если вы будете изъясняться на родном языке – вас скорее всего поймут.

– Если я буду изъясняться на родном языке – меня скорее всего пошлют, – скривился Штефан.

Чай был отвратительным и холодным, едой Готфрид назвал засохшие, неровно порезанные куски хлеба и сыра. Штефан вспомнил, что на дирижаблях эконом‑класса нет плит, а кипяток везут в термосе, и пожалел, что не догадался вместо алкоголя взять в дорогу нормальной еды.

– Я видел Томаса, – сообщил он Хезер. – Он летит на Альбион лечить мать. Ей не помогли в Кайзерстате.

Он знал, что Хезер была гораздо ближе с Тесс Даверс. Даже хотела стать униформистом, но Тесс так и не смогла научить ее шить.

Хезер сидела в углу, притянув колени к подбородку, и полумрак каюты смывал с ее лица все наигранные эмоции.

– Тесс не любит врачей, – наконец сказала она. – Помнишь, она рассказывала, что работала в той компании, которая потом стала «Механическими соловьями» и «Механическими пташками»? Рисовала лица для искусственных людей? Она мне так и не призналась, почему ушла, но там какая‑то… плохая тайна. Не знаю, как Томас убедил ее идти к протезистам.

– Тесс всегда была себе на уме. Приедем на место – напишу Томасу, в усадьбу. Не знаю, правда, когда он прочитает.

Хезер молчала, и ее глаза, казалось, темнели все сильнее.

– Когда мы там были в последний раз – в особняке остались только стены. Томас же все распродал. Растратил на реквизит и своих ненаглядных повстанцев. Не удивлюсь, если он и особняк продал.

– По‑моему в Эгберте еще действует закон, запрещающий продавать фамильные поместья. Хезер, я… если все пойдет удачно, я хочу задержаться в Гардарике. Я надеюсь найти меценатов, и…

– И послать Томасу денег? – по‑хаайргатски спросила Хезер. – Из заработка?

– Да, – не стал отпираться Штефан.

Она кивнула. Готфрид по‑прежнему делал вид, что его разговор не касается.

– Готфрид, а как вы создаете иллюзии? – спросила Хезер, встряхнув рукой. Будто сбрасывала неприятную тему.

– Я умею создавать мороки, – улыбнулся он, протягивая ей руку. Над его ладонью билась красная канарейка, рассыпавшаяся золотыми искрами, когда он сжал пальцы. – И могу влиять на созданное.

– А вы можете заставить людей… чувствовать? – спросил Штефан, вспоминая эссенцию Томаса.

– Вы когда‑нибудь подвергались чародейским внушениям? – ответил вопросом чародей. – Боюсь, у вашего цирка не останется посетителей, если я буду внушать что‑то целому залу.

– Я подвергался внушениям, – удивленно ответил Штефан. – И слышал, что чародеи, которые умеют влиять на сознание, подрабатывают в игорных домах.

– А вы задумывались, почему не в борделях? Какую хотите эмоцию?

– Радость, – без запинки ответил Штефан. Не то чтобы ему хотелось порадоваться, но именно этой эмоции он хотел добиться от представления.

Готфрид сжал его запястье и закрыл глаза.