Дым под масками

Штефан был не суеверен – да, прошлому владельцу не помогла медицинская неприкосновенность, но это не значило, что не поможет ему. Для артистов, конечно, тоже существовала закрепленная различными конвенциями защита, но Штефан справедливо полагал, что если бегать по улицам загримированным и в сценическом костюме – в него выстрелят еще быстрее.

– Чтоб тебе, Вито, тоже присниться, только кривым и с импотенцией, – прошипел он, выглядывая из‑за угла.

Он и не подозревал, что в Солоухайм столько людей. Они наполняли улицы, высовывались из окон и размахивали флагами на крышах. То тут, то там мелькали черные мундиры и раздавались выстрелы – далекие хлопки и близкий, пахнущий порохом грохот.

Штефан заметил, что на него смотрит с крыши какой‑то мужчина с винтовкой. Решив не проверять, чем привлек его внимание, Штефан нырнул в подворотню и замер.

У стены, спиной к нему, на коленях, заложив руки за голову, стоял светловолосый парень в студенческом сюртуке, подпоясанном обрывком синего знамени. Жандарм в сером мундире приставил револьвер к его затылку.

Штефан успел удивиться. Ему казалось, они стоят так бесконечно долго, замерев в тянущемся мгновении. Между эполетов жандарма по спине тянулась форменная вышивка в виде левиафана. На нее‑то Штефан и смотрел, завороженный игрой неверного зимнего света на серебристых нитях.

Потом он успел подумать, что надо убираться, потому что жандарму нужно лишь нажать на спусковой крючок, а потом он обязательно обернется, и может быть, выстрелит и в него.

Но сбежать Штефан не успел – выстрел раздался раньше. Странный выстрел, ударивший отдачей в запястье.

Пару секунд он с недоумением разглядывал револьвер, который держал в руке, а потом поднял глаза. Чешуя левиафана потускнела, залитая кровью. Жандарм лежал на снегу, лицом вниз, а студент, по‑прежнему стоявший на коленях, деловито обшаривал его карманы.

– Спасибо! – салютовал он свободной рукой, второй вытаскивая из‑за пазухи жандарма револьвер и срывая с мундира аксельбант. – Как вас… чтоб меня, Штефан!

Он с трудом заставил себя сосредоточиться на лице парня. Кажется, это кто‑то из тех, кому помогал Томас, Бен… Бенджамин Берг, точно, Бен Берг.

Да какое это имело значение.

Они прожили в Морлиссе больше двух месяцев. Штефан каждый день смотрел на проклятых змей на мундирах жандармов, каждый день носил с собой револьвер. Почему же именно сейчас?

Может, дело в том, что именно сейчас левиафан собирался кого‑то сожрать?

– Буду должен, Штефан, – улыбнулся Бен. – Лен‑н‑нге лив‑в‑ве!..

Спустя секунду его уже не было – скрылся в переходе. Штефан растерянно посмотрел ему вслед, а потом мотнул головой, стряхивая оцепенение и последовал за ним.

Площадь он видел издалека. На виселице перед ратгаузом не осталось свободных петель. Штефан разглядел государственные мундиры казненных. Судя по тому, что шитье блестело медью, а не золотом, до высших чинов повстанцы еще не добрались.

Несколько раз его хватали за полы пальто раненные, но ему приходилось вырываться и бежать дальше – он все равно понятия не имел, что делать. Даже Колыбельных по Уходящим не знал.

Недалеко от взорванной башни ратгауза он заметил мальчика лет двенадцати. Он сидел, привалившись к стене, и зачерпывал дрожащими руками мокрый снег, чтобы оттереть заливающую глаза кровь. На лбу виднелась глубокая царапина. Наверняка ранило при взрыве.

Госпиталь находился рядом с ратгаузом, и Штефан видел его высокий кованый забор.

Можно было попробовать обойти площадь, но это заняло бы слишком много времени, к тому же во дворах все чаще встречались солдаты, которые не знали, что у него есть знак Спящего.

И еще мальчик.

– Ну‑ка идем, приятель, – сказал Штефан, подхватывая его под локоть.

– Не пойду! – оскалился мальчик, попытавшись вырваться. – Пустите!

– Я санитар, – соврал он. – В госпиталь тебя отведу, не дергайся. Навоевался уже.

– Я‑а‑а… – протянул мальчик, немного расслабившись. – Я‑а‑а…

Штефан быстро оглядел толпу перед ратгаузом.

Здание раскинуло искалеченные взрывом кремовые крылья, словно пытаясь обнять людей на площади.

Одновременно кольнуло раздражение от опасности, которой приходилось подвергаться из‑за упрямства Вито и легкое чувство стыда – скорее всего, ребенка никто спасать не будет.

– Р‑р‑рас‑с‑ступись! – рявкнул Штефан, проталкиваясь через толпу. – Разойдитесь! Дорогу!

Мальчик, к его удивлению, шел сам, только часто спотыкался. Люди еще не вошли в раж и пропускали санитара с ребенком, кто‑то из женщин даже жалостливо охал. Штефану было не до того – позади раздавались выстрелы, слаженные и ритмичные. Так палят не озверевшие от ударившей в голову свободы повстанцы. И ему совсем не хотелось встречаться с теми, кто умеет так стрелять.

Он пытался найти в толпе темные кудри и желтый шарф Вито, но попадались другие цвета – синие, серые, красные. Перекошенные рты, мрачные, злые лица, прищуренные глаза. И оружие, повсюду оружие – винтовки, ружья, какие‑то обломки и обрезки металла. Один раз даже мелькнули грабли.

Штефан начинал звереть. Он ненавидел ходить в толпе, тыкаясь носом людям в плечи, а сейчас тыкаться в плечи злым и вооруженным людям хотелось еще меньше. К тому же они загораживали госпиталь, и он никак не мог разглядеть, что там происходит. Мальчишка спотыкался все чаще, и Штефану очень хотелось его бросить. Но тогда протиснуться к госпиталю точно бы не вышло, к тому же протестовали остатки совести.

– Дорогу, пропустите! – рычал он, продираясь туда, где виднелся просвет и черная ограда госпиталя.

А потом завыла сирена и на город опустилась тьма.

…

Сначала Штефан думал, что потерял сознание. Потом – что ослеп. Но когда раздался первый выстрел, и короткая вспышка осветила лицо стоящего на крыше солдата с закрытым черной маской лицом, Штефан понял, что все гораздо хуже.

Мальчик выпустил его руку, и еще мгновение Штефан мог удержать его, но в следующую секунду раздался дружный вздох и толпа пришла в движение. Его толкнули вперед, и он проехался щекой по чьему‑то колючему шерстяному пальто.

Сзади раздалась еще одна очередь выстрелов.

Дома окружали площадь полукругом. Судя по звуку стреляли от домов и с крыши ратгауза. От мысли о том, что случилось бы, не уберись он от ратгауза, Штефана затошнило.

Людей перед госпиталем было меньше, но они постепенно прибывали.

Когда толпа сметет забор? Что они станут делать дальше, укрываться с кашляющими кровью пациентами?

Сверху раздался мерный шум винтов. Штефан знал, что так шумит – опускающийся дирижабль.

«Люди не посмеются, Хезер, – подумал он, пытаясь урвать глоток теплого, пропахшего потом и снегом воздуха в напирающей толпе. – Сейчас вообще не останется никаких людей».