Император из стали. Стальная хватка империи

Документом, подтверждающим столь высокое предназначение армии и флота, стал рескрипт «Гундзин тёкую», изданный императором Муцухито в 1882 году, обращенный к солдатам и матросам. Задуманный как официальный моральный кодекс для всех военнослужащих, он трактовал главные добродетели, которые должны быть присущи японскому воинству в традициях бусидо. От бусидо его отличали два момента: во‑первых, военная служба определялась в категориях абсолютной лояльности по отношению к императору, во‑вторых, «милитаристские добродетели» подавались в виде сакрализованной доктрины, исходящей от высшего религиозного авторитета. Поэтому провозглашенные в рескрипте моральные принципы преподносились как священные обязанности.

Для того чтобы усилить близкие узы между армией и императором, Муцухито вручил этот рескрипт военному министру лично во время специальной церемонии во дворце. Подчеркивая важность этих связей, император со времен Японо‑китайской войны не снимал военную форму и всячески демонстрировал свою жесткость, хотя на фоне суровых соратников выглядел образцом либерализма, легко амнистировал противников, как живых, так и исторических.

Оцените: император пришел к власти, свергнув военных правителей, сёгунов из рода Токугава. Но после победы он посещает фамильное святилище Токугава. И один из представителей свергнутой династии тут же включается в учебник этики для начальной школы как образец «делать жизнь с кого». Почему? Потому что глава государства «призван обеспечить не только территориальное единство, но и связь времен».

Понимая, что на одних штыках не усидеть, император Муцухито немало времени уделял сплочению гражданского общества. В результате была провозглашена Конституция великой Японской империи – Дай‑Ниппон Тэйкоку Кэмпо, вошедшая в историю как Конституция Мэйдзи, обнародованная с большой помпой 11 февраля 1889 года.

Кропотливая интеграция японского общества вкупе с концентрацией в одних руках всех ресурсов государства дали невероятный рост всех показателей, по которым можно судить о развитии страны. Даже средний рост подданных увеличился на сантиметр. Страна, которую европейцы презирали как варварскую (император Николай II называл ее жителей макаками), стала вровень с мировыми державами.

Непривычная публичность императора Муцухито как паровоз тащила за собой гласность всей остальной политики, ранее наглухо закрытой от простых людей. Количество газет за тридцать лет увеличилось почти в тридцать раз, а журналисты постепенно стали завсегдатаями более‑менее значимых мероприятий. Японская элита привыкала жить в стеклянном дворце, где каждый шаг или неосторожное слово становились поводом для широкого обсуждения и могли привести к самым неожиданным последствиям.

Но сегодня, 15 апреля 1902 года, никаких газетчиков в Западной приемной императорского замка тодзай‑но‑тамари не ожидалось. Начало военных действий на континенте против одной из самых крупных европейских держав решено было не предавать огласке до первых победных реляций.

До приема у императора оставалось не более часа. Предшествующая ему суета уже была завершена. Человеку, скромно расположившемуся в уголке аскетичного зала, никто не мешал работать, то есть думать. Именно это занятие было его основной обязанностью во время всей пожизненной государственной службы. Не избавлен он был от этой ноши и сейчас, несмотря на весьма почтенный возраст.

Маркиз Ито Хиробуми в японском ареопаге занимал почетное место гэнро – личного советника императора. В далеком 1867 году он был произведен в ранг гоятои и официально стал самураем, а уже через год, в ранге санъё, будучи советником правительства, присутствовал на переговорах Муцухито с иностранцами и писал проект Конституции Японии. К началу XX века Хиробуми собрал все мыслимые награды, побывал на всех высочайших государственных постах. Забрался, образно выражаясь, на самую вершину Фудзи и даже обрел покой, все чаще замечая, что молодое поколение относится к нему как к памятнику – уважительно, но отстраненно. И если бы не эта поездка в Россию…

Во время первой, неофициальной аудиенции, назначенной в ослепительно солнечный осенний день в октябре 1901 года, маркиза поразили глаза русского царя. Он прекрасно понимал, что нарушает этикет, откровенно разглядывая его величество, но не мог ничего с собой поделать. Эти глаза жили отдельно от всего остального облика и никак не могли принадлежать молодому тридцатилетнему мужчине.

Впрочем, не только глаза. Слова императора России тоже принадлежали не мальчику, но мужу… Слушая его, Ито явственно представил себе медведя – казалось бы, неповоротливого и ленивого, сонного и неуклюжего, а на самом деле стремительного, ловкого и беспощадного хищника.

– Проезжая по Транссибирской магистрали, ваше величество, я был поражен объемами строительных работ, которые мне удалось видеть из окна поезда, – наклонился в ритуально низком поклоне Ито. – Позвольте выразить вам свое восхищение…

– Благодарю, маркиз. – Губы русского монарха тронула чуть заметная улыбка. – Будем считать, что я просто прислушался к словам одного мудрого человека, сказанным тридцать лет назад: «Политические системы, обычаи, образование, медицина, оборонное производство Запада превосходят восточные. Поэтому наш долг – перенести на восточную почву западную цивилизацию, стремиться к прогрессу, чтобы наш народ быстро стал вровень с этими территориями, день и ночь стараться и учиться».

Меньше всего Ито Хиробуми предполагал услышать из уст императора России свои же слова, написанные в докладе микадо после первой поездки по Европе и США в 1871 году. Вот тогда он первый раз кинул внимательный взгляд на лицо российского монарха и обомлел: на него смотрели глаза глубокого старика – уставшего, умудренного и искушенного. Взгляд императора настолько контрастировал с его внешним видом, что Ито даже потупил взор, чтобы отогнать наваждение, а когда снова глянул, монарх неторопливо колдовал над пузатым заварочным чайником.

– Японская чайная церемония, – император сопровождал свои действия размеренной беседой, – это спокойное наслаждение мелочами, удовольствие от внимания к деталям и тихое очарование внутреннего мира. Своего собственного, мира чайного сада, чайной комнаты, утвари – в общем, мира, окружающего участников церемонии, будь то луна или утренний снег. И главная цель японской чайной церемонии – помочь раскрыться внутреннему миру.

Монарх закончил разливать чай, повернулся к Ито, снова обжег его своим не по возрасту матерым взглядом пожилого хищника, жестом пригласил присаживаться.

– А в русском чаепитии, – продолжил он, явно наслаждаясь процессом, – важна компания. «Заходи в гости, попьем чаю» означает прежде всего приглашение к разговору. Причем получить удовольствие от изысканной беседы в чистом виде, в абстрактной компании, состоящей из воспитанных людей, которые кушают опрятно и говорят правильно, во время русского чаепития просто невозможно. Но вот если за чаем собрались друзья, настоящие или будущие, – на этом слове император сделал чуть заметный акцент, – то совершенно неважно, о чем они будут говорить или молчать, какой чай они будут пить и какими плюшками станут его заедать, сколь изысканны будут манеры и насколько изящны шутки… Тогда в какой‑то момент чаепития его участники замечают на лицах друг друга довольную улыбку, а чему они радуются, толком и не понять…

Вот эти искренние, от души, улыбки, создающие ощущение уюта и комфорта, и есть цель истинно русского чаепития – неосознанная радость от того, что за столом сидят хорошие люди, что разговор течет мирно, степенно, и есть возможность вырваться на часок‑другой из суеты, забыть обо всех делах и просто выпить чаю. Вот что является самой важной частью русского чаепития… Ну а теперь пришла пора поговорить о вещах гораздо более осязаемых…

Ито Хиробуми, убаюканный размеренной, как тихий стук метронома, речью императора, откровенно «проспал» последнюю фразу, поэтому следующие слова застали его врасплох.