Конфетки, бараночки…
Сени новые мои,
Сени новые, кленовые,
Решетчатые!
У Васи голос молодой, звонкий, сам он раскраснелся, хорошенький, словно с картинки. Не одну меня проняло, сваха наша рюмочку пустую о блюдце брякнула, вскочила, давай турнюром вертеть, плечами трясти, каблуками пощелкивать. И вдруг раскатилась орехом:
Пошла плясать
Наша Акулина
Наперед ее фагот,
Сзади мандолина. Ох, тюх! Тюх! Тюх!
Разгорелся мой утюг.
Вот так у нас и до частушек дело дошло. Мужчины хохотали в голос, глядя на выкрутасы гражданки пенсионного возраста. Артамонов даже заметил Зарубину:
– Брат‑то наш «Ерофеич» каков, а? И старушку в молодушку превратит.
Степенная Ольга Карповна Ляпунова по обыкновению зевала и снисходительно улыбалась, полные щеки ее лоснились – у самого самовара сидит, дует на горячий чаек в блюдечке, второй кусок курника уплетает. Не до танцев.
– Ну, будя, будя! – приказал Зарубин. – Давай потише, пост все‑таки, не надо хозяина обижать, ишь убрался от нас Терентьич, боится греха.
Ребята поняли, прониклись, и тут же затянули унылую песню, про то, как во поле береза стояла и вздумали ее заломати ради гудочков. Я отлично знала слова и начала подпевать без стеснения. Зря, что ли, ходила на курсы вокала в родном городе? И педагог меня всегда хвалил.
Быстро я приладилась к Васиному тенору и закончила куплет по высшему разряду. Зарубин внимательно на меня посмотрел и, придвинувши ко мне стул, тихо сказал:
– Много же вы талантов прячете, Алена Дмитриевна! Не откажите просьбе, спойте свою любимую…
Я в притворном смущении развела руками.
– Песен хороших много, любимых тоже хватает. Чем бы вас порадовать, Илья Гордеич? Хм… что ж, я начну, а ты Вася подхвати мотив.
– Попробую, Алена Дмитриевна! Я все нонешние песни на зубок знаю.
И так глазищами синими полыхнул, что неведомая сила меня подхватила со стула. Вообще, стоя гораздо удобнее петь. Отчего же людей не развлечь, себя не показать?
Я вышла из‑за стола и направилась к музыкантам.
«Эх, Васенька, об заклад биться готова, что не знаешь ты этой мелодии… И стихи Михаил Исаковский в 1946 году написал».
– Словно замерло все до рассвета, дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь – только слышно, на улице где‑то одинокая бродит гармонь.
«А молодец Вася – угадал мотив, и балалаечники подтянулись!»
Кажется, ни на кого не смотрела, так проще поется, однако успела приметить, что Зарубин позу переменил, уже не расслабленно на стуле сидел, а навалился на стол, подавшись вперед, не сводил с меня горячего взора да пощипывал усы.
А мне‑то что? На последних словах я театрально прислонилась к Васиному плечу и погладила ремень его гармони, вроде бы так сценарий песни велит.
– Может, радость твоя недалеко,
Но не знает, ее ли ты ждешь,
Что ж ты бродишь всю ночь одиноко,
Что ж ты девушкам спать не даёшь?!
Закончив выступление, я раскланялась с улыбкой по русскому обычаю и спокойнешенько пошла на свое место.
«Вот теперь можно с чистой совестью и пирожок доесть. Заслужила!»
После короткой паузы – какой меня ждал фурор! Артамонов что‑то благодушно гудел в бороду, Акулина Гавриловна кудахтала и все норовила в ухо поцеловать масляными губами.
– Соловушка наша, вот так уважила! Хитра, хитра…
Даже вечно сонная Ляпунова жмурила покрасневшие глаза и прикладывала к ним край вышитого платочка, неужели прослезилась? Хозяин заведения Антон Тереньич приложил руку к груди.
– Благодарствуйте, барыня!
Зарубин подозрительно молчал, приподняв уголки губ в задумчивой улыбке. Дальше еще чуднее пошло. Вася опустил гармонь на стул, достал из‑за пояса глиняную свистульку в виде оленя. Я заинтересовалась. Помню, дед подарил бабе Шуре целый набор расписных коньков, долго стояли на вязаной салфеточке в шкафу.
– Вася, покажи! Это не филимоновская работа случайно?
– Нашенского мастера из Заболотья. У нас много умелых гончаров.
Свистулька упала мне в руки, но едва принялась рассматривать, Зарубин у меня ее перехватил.
– Простите, Алена Дмитриевна! Сейчас верну.
И сам к Васе обратился:
– Где твоя деревня стоит? Часом не близ Речиц, где фарфоровый завод Сыромятникова продается?
– Речицы от нас в тридцати верстах будут. Мужики прежде на торфоразработках промышляли, топливо заводу давали.
– Вот оно как! – буркнул Зарубин. – И торф есть и шпат полевой, кварц, и ценная голубая глина в достатке, а мощность простаивает. Мне бы еще полсотни тысчонок для покупки пресса и станков точильных, уж я бы развернулся.
– Разве банк не дает кредит? – тихо спросила я.
– Проценты тяжеловаты, – вздохнул Зарубин, – да я, может, к лету решусь.
И возвращая свистульку, нарочно положил свою теплую большую ладонь поверх моей. И как бы между прочем сказал негромко:
– А что, Алена Дмитриевна, если вы так любопытны к торговым делам, не желаете со мной до Нижегородской ярмарки прокатиться?
Я раздумывала пару секунд, потом твердо ответила:
