Лабиринт на ладони

Пётр не спал всю ночь, он ждал, пока последний из солдат станет на третью утреннюю вахту у самолета, и стал считать время. Примерно за полчаса до рассвета он встал, для пущей конспирации хлопнул дверью туалета, боясь, что в хижине тоже может кто‑то не спать. После этого направился к самолету. Как он и ожидал, часовой благополучно храпел, обнимая автомат, у входа в средней части фюзеляжа. Петру было жалко солдата, но нечего было поделать, пришлось оглушить его камнем и вырвать автомат. Солдат упал без чувств и обмяк, Петр пощупал его пульс, удостоверившись, что он жив, выбросил бедолагу на землю саванны, после чего вынул упорный каблук из‑под шасси, зашел внутрь, закрыл люк двери и сел на место пилота.

Пётр никогда не управлял самолетом, а тем более не умел его заводить. В ступоре он сидел несколько секунд, после чего с ужасом обнаружил отсутствие ключа зажигания. Надеясь, что его быть и не должно, он попробовал подёргать различные рычажки и, наконец, нашел нужный – стартер. Кровь резко хлынула в руки, стало даже жарко от испытанного облегчения. Двигатель заревел и через пять секунд нормально заработал; не дожидаясь прогрева, новый пилот дёрнул рычаг тяги на себя, чем вызвал ускорение самолета. Звук работающего двигателя уже разбудил пилота и солдат, они выбежали из хижины и увидели удаляющийся Ан‑2.

Ускорялся он предательски медленно из‑за своего старого, непрогретого двигателя. Послышалась автоматная очередь, несколько пуль прошили обшивку воздушного судна, одна даже пролетела мимо Петиной головы и пробила отверстие в ветровом стекле. Впереди вдруг открылся овраг, тут Петя потянул штурвал на себя, но скорости еще не хватало, впереди показался обрыв.

Долетели звуки второй автоматной очереди, на этот раз одна из пуль угодила в приборную доску, предварительно пробив обшивку и раздробив левую голень Петра. Он не сразу почувствовал боль, его больше беспокоило другое попадание: с грохотом и резким рывком пробило левое шасси. Спас от крушения склон оврага, самолет выкатился на него, шасси оторвались от поверхности, нос клюнул вниз, затем набрал скорость и повернулся вверх, куда его и пытался направить Пётр. Маленький зеленый самолетик вынырнул из оврага к его противоположному склону. Вдали ещё слышались одинокие выстрелы, но пули уже не могли достичь быстро удаляющейся цели. И тут пришла боль.

Боль в ноге растеклась, казалось, по всему телу, отягощало ещё и то, что кровь ручьём текла по штанине на пол и в ботинок. Сознание мутилось. Удостоверившись, что самолет идёт ровно (самолётом управлять было на удивление легко), даже если бросить штурвал, Пётр попытался забинтовать рану. К слову, ему повезло: сразу за капитанским креслом располагалась аптечка, где он нашел антисептик, вату, бинт, жгут, и, что самое важное, новокаин.

Едва соображая, наш герой перетянул туго ногу, обколов предварительно весь участок ранения новокаином и приняв несколько таблеток обезболивающего. После чего, перемотал, как смог, саму рану бинтом и ватой, пытаясь закрепить поломанную кость с помощью отломанного подлокотника правого кресла для второго пилота. Самолет иногда при этом уводило в сторону, вверх или вниз, и Пётр поспешно исправлял положение, дабы не свалиться в штопор.

Испытывая шок от боли, Пётр всё меньше думал о направлении полёта. Однако, окончив оказывать медицинскую помощь самому себе, он вдруг осознал, что обязательно нужно выбрать направление, ведь топлива по расчётам хватит лишь на пять‑шесть сотен километров. Солнце вот‑вот должно показаться за горизонтом впереди, значит самолет правил на восток, к границе Кении и Эфиопии, подумав, он повернул на юг. Это решение было не стремлением попасть в Уганду, скорее, новоиспечённый пилот боялся усугубления ситуации встречным слепящим солнцем.

В него пару раз пытались стрелять, пока он пересекал границу, но не звук, ни пули не долетали до самолёта. Пётр пытался выходить на связь по рации, обращаясь за помощью, прося сориентировать к месту посадки. Стрелка топлива клонилась к нулю, и вот впереди показалось нечто, напоминающее взлётную полосу. Пётр направил самолет вниз, рассчитывая сесть. За полосой виднелось поселение, стоящее на берегу какого‑то крупного водоёма.

Самолёт поравнялся с полосой, опустился до нескольких метров; с малой высоты Петру показалось, что при такой скорости он просто воткнётся в землю носом, тем более при сломанном шасси, а снижать скорость быстро он не умел. Тогда он направил свой самолёт дальше, к воде, рассчитывая приводниться. Топливо закончилось на подлёте к предполагаемому месту посадки, однако самолёт успел набрать достаточно высоты и планировал, опускаясь достаточно медленно. Самолёт приблизился к водной глади, летя вдоль берега над мелководьем. На высоте метров двадцать Пётр решил предпринять попытку сесть, тем более что на пути в паре сотен метров показался выдающийся мыс, поросший зарослями кустарника. Но самолёт шел еще слишком быстро и при ударе фюзеляжем о воду, ставшую на скорости твёрдой, как камень, отскочил вверх, словно блинчик, и через четыре секунды врезался в кустарник на берегу.

Посадка всё же оказалась достаточно мягкой, пристёгнутый к креслу, Пётр не вылетел вперёд, однако его организм, потерявший много крови, не выдержал и лишился чувств.

Скоро к месту аварии подоспели местные жители, в первую очередь рыбаки на лодках. Увидев европейца, они удивились и испугались, но удосужились вытащить его и доставить к местным знахарям. Его даже попытались лечить, напаивая какими‑то снадобьями и поливая раны отваром из мяса сушёной обезьяны. Боль в результате «лечения» утихла, но ум всё больше затуманивался, память стиралась.

Через три недели по селению проезжал научный работник одного из местных национальных парков – француз. Узнав о присутствии в селении белого человека, который разбился на самолёте (самолёт уже давно растащили по частям, на месте ещё лежал только огромный двигатель никому не нужный), отыскал его и забрал с собой. Его состояние было ужасным. Как только парень отошел от зелий, Петра сразу стала бить лихорадка. Француз довёз его до столицы страны, Кампалы, где разместил в больнице.

Врачи пришли в ужас от состояния ноги Петра и спешно её ампутировали до колена. Началось разбирательство в том, как сюда проник Пётр, его доставляли на допросы, где он рассказывал частично свою историю, разумно умалчивая о некоторых деталях. Ему не давали связи с посольством, что очень расстраивало Петра, поэтому он раздумывал о побеге уже через две недели после операции, когда его организм ещё не окреп. Тем не менее за вероятным «шпионом» следили и приставили к нему охранника, косящего под медбрата. Однако играть роль ему не удавалось, а вскоре и он потерял бдительность и стал уходить на обед с остальным персоналом в соседнее здание

Однажды, воспользовавшись костылями, одолженными у соседа по палате, и тем самым обеденным перерывом, когда внутри оставалась только дежурная медсестра, Пётр направился к выходу. Медсестра оказалась тут как тут и преградила своим телом лестничный пролёт. Пётр показал жестом, что ему надо покурить, что не особо убедило её. Пётр отстранил её костылём и продолжил спуск. Работница больницы всю дорогу вниз пыталась его остановить, а когда он вышел на улицу, бросила эти попытки и принялась набирать чей‑то номер.

Пётр активно передвигался на костылях, но понимал, что далеко убежать не получится, особенно если охранник, стерегущий его, решит прервать свой обед. Поэтому парень изменил тактику. Он надеялся, что больному человеку, пусть даже и белому, смогут довериться.

Вытянув руку у края дороги, он стал ловить транспорт, но транспорт не останавливался, хотя мимо него и проносилось около десяти машин в минуту. Пётр решил еще раз поменять тактику и встал прямо на дорогу. Это сработало сразу. Он мгновенно, ничего не объясняя, сел в остановившуюся машину. Внутри уже находился пожилой тёмнокожий водитель с женой. Пётр на арабском и русском с элементами английского и суахили объяснил, что надо ехать в русское посольство. Водитель повёз его, рассчитывая на вознаграждение, однако Пётр огорчил его и, быстро выскочив из машины, успел проникнуть в здание посольства.

Через три недели Петр прилетел в Москву.