На самом краю

– Я жил в восьмидесятых. Сам я родился в шестьдесят втором… И вот, пошел я в магазин за чаем.

Степка хмыкнул и облизнулся.

– Купил пачку… выхожу на улицу, а город – другой… У нас там вообще зима была… а тут – лето… Я кое как перемыкался, что смог из зимней одежи продал за дешево… Потом меня менты замели…

– Хм… да уж… – Юха потер пальцем висок, – нетривиально, слов нет.

При слове «нетривиально» из уст Юхи, Андрея немного передернуло. Тот заметил и засмеялся…

– А, понимаю, ты думал тут все с тремя классами, да? Нет, пацан, жизнь сложнее. У меня вообще‑то универ московский за спиной… Филолог я, если знаешь, что это… Ну как, филолог… Я, конечно, не как профессор Розенталь, базара нет, но все же и не как Бычок: Лермонтова от Бродского отличить смогу. И к слову, ты не заблуждайся! Если что – рыло начистить по серьезному, филолог тоже может! Верно, Степка?

– Это верно, – равнодушно кивнул тот, явно со знанием дела.

– Да ладно, чего там, продолжай, я просто балдею, когда мне врут про такое, – он снова засмеялся. Степка и Бычок сидели и угрюмо молчали.

– Так, я же сразу сказал, что в это трудно поверить. Не хочешь – не слушай! – Андрюха ойкнул, из‑за того, что, выпрямившись, снова ощутил боль в спине.

– Ты это, пацан, не дергайся, – Юха посуровел, – говорят – рассказывай дальше. А трудно поверить или нет – мы потом решим.

– Так, а что рассказывать? Это все, – ответил Андрей, – я вообще случайно узнал, что сейчас пятьдесят третий год… Ни документов, ни денег… Никаких идей…

– Ты сколько здесь? – спросил Юха.

– Да пару дней, а что?

– Да ничего, подумать надо. Ладно, иди, полежи пока – Бычок койку покажет, а к разговору мы вернемся еще, – Юха вдруг стал очень задумчив.

Андрей поднялся, и опираясь на Юрку‑ Бычка стал ковылять к койке.

– Не болтай больше про это, – шепнул Бычок, – плохо будет!

– Почему? – тоже шепотом спросил Андрей.

– Тихо! Я потом объясню. А пока – помалкивай. Не болтай больше, чем уже рассказал. Понял?

Андрей не без труда кивнул. Дойдя до нар, он улегся, сбросив ботинки. Медленно ворочаясь, он нашел положение, когда все болело не очень сильно, и почти тотчас уснул.

***

Проснулся он оттого, что кто‑то тянул его за руку и что‑то орал. Он очнулся. Это был давешний сержант:

– А ну встал быстро! На допрос давай! И шевели поршнями поживей! – он пихнул Андрея ногой под зад, отчего тот чуть не упал.

Когда шли коридорами, сержант несколько раз рявкнул, чтобы Андрей держал руки за спиной. Шли довольно долго, и Андрей сразу понял, что это не отделение, куда его привезли. Это, очевидно, СИЗО, и, видимо, доставили его сюда, покуда он был без сознания.

Наконец, они пришли. Сержант втолкнул его в комнату, где сидел невысокий, лысоватый человек в коричневом костюме. Очевидно, это был следователь. На Андрея он не смотрел, и все также, не отрывая глаз от бумаг, тихо сказал:

– Прошу садиться.

Андрей сел на привинченный к полу табурет.

– Фамилия, имя, отчество, год рождения… – сказал человек, перелистывая бумаги.

Андрей все повторил, как и на первом допросе.

– При вас не обнаружено никаких документов… – не то спросил, не то просто констатировал человек.

– Да, документы пропали… – туманно ответил Андрей.

– Пропали… – тихо повторил человек, – И почему вы здесь, вы, конечно, не знаете?

– Нет, не знаю, – ответил Андрей.

– А все между тем просто… – человек, наконец, поднял на Андрея глаза, – вы обвиняетесь в убийстве гражданина Синицына Е.В.

– Вот как? – Спокойно спросил Андрей, – И кто же этот Синицын Е.В.? И каковы были мои мотивы, так сказать?

– Да какая разница? – ухмыльнулся человек в костюме, – Важно то, что на ноже ваши отпечатки пальцев…

– Это когда же с меня отпечатки‑то сняли? – поинтересовался Андрей.

– А вот вопросы, гражданин, здесь задаю я, – твердо сказал следователь.

– Ну, как угодно, – пожал плечами Андрей.

– Да, так вот, каковы были ваши мотивы в убийстве гражданина Синицына?

– Я не знаю никакого Синицына, и я никого не убивал, – ответил Андрей.

– Понимаю, – покивал следователь, – хотите поиграть со мной. Хотите еще раз сутки отлеживаться? А потом еще? Только я не уверен, что на третий раз от вас что‑то останется, понимаете?

– Понимаю, – ответил Андрей, – но помогать вам клепать эту липу я не буду.

– Ну что ж… – следователь нажал кнопку, установленную на столе.

Вошел сержант и вопросительно посмотрел на следователя.

– Я выйду, кофе выпью, пожалуй, – следователь встал, – а вы побудьте с подозреваемым, а то он тут грозился руки на себя наложить.

– Так точно, – хохотнув, ответил сержант.

Следователь вышел и запер за собой дверь.

– Ты что, гнида, – начал наступать на Андрея сержант, – права тут качать вздумал?

Он с размаху врезал дубинкой Андрея по плечу. Боль пронзила все тело, но Андрей стиснул зубы и закрыл глаза. Когда‑то давно, в каком‑то случайном самиздате он прочел у какого‑то позабытого автора‑лагерника, что терпеть надо насколько вообще возможно. Слезы и сопли пытаемых только раззадоривают садистов и палачей. Стойкость приводит их в ярость, но при этом почему‑то также и охлаждает их активность.

Удары сыпались просто градом. Андрей как мог, закрывал голову, но руки были сцеплены наручниками, и потому это удавалось не вполне. В конце концов, он снова упал с табурета и увидел кафельный полутемный коридор и где‑то вдали свет какой‑то тусклой лампочки…

***

Он снова очнулся под утро на полу, но на сей раз к нему подошел Юрка‑Бычок.

– Не боись, думаю, что твое дело в шляпе! Я сегодня откидываюсь, ухожу, короче… Есть один человечек, я ему шепну, он тебя вытащит. Продержись только пару дней, ладно?

– Какой еще «человечек»? – простонал Андрей.

– Не боись, говорю. Надежный человечек, и не из наших. Он мне обещал хороший куш, если встречу такого, как ты. Но только смотри, если брехал, что ты из этих… восьмидесятых… то не знаю, как он с тобой поступит. Он вообще суров, это точно.