На самом краю
На улице не было ни одного целого фонаря, но дорога виднелась вполне отчетливо, и слышно было как где‑то грохотал по рельсам одинокий трамвай.
Глава 2
Пейзаж в черно‑серых тонах.
Других цветов нет.
Наверное, пора.
Неизвестный автор
Андрей проснулся оттого, что кто‑то отчаянно тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел, что над ним склонился не на шутку взволнованный Удод.
– Что случилось? – испуганно спросил Андрей, тотчас усевшись, скрипя пружинами, на раскладушке. – Который час?
– Семь уже. Вставай! Берци только что звонил. Хроны встречу назначили, понял?
– Когда? Сегодня?
– Сегодня, сегодня, когда ж еще? В девять. Вставай по‑быстрому! Пока то ‑да‑ сё, пока доберемся… Одним словом, через полчаса будь как штык. Чаю тебе поставить?
– Ага, поставь. Я быстро.
Андрей вскочил и пошел в ванную, совмещенную благодаря чьей‑то странной фантазии с туалетом. Небо уже серело и крохотное окошко у самого потолка ванной комнатки уже не казалось мертвой дырой в открытый космос. Теперь создавалось впечатление, будто бы оно занавешено чем‑то вроде влажной папиросной бумаги. Андрей включил свет и наскоро умылся: горячей воды, как всегда, не было. Шура уже давно ушла на работу, и Андрей передвигался по квартире в трусах, нисколько не стесняясь Удода. Он быстро оделся и вернулся в кухню, где старик уже наливал в стаканы кипяток.
– Слушай, ты мне хоть хлеба на дорогу дай, а?
– Не надо, – бурчал Удод, – Если хроны тебя к рукам приберут, то будет все путем. Не боись! Они своих не обижают, говорят.
– Слушай, а как с Шурой быть? – спросил, усаживаясь, Андрей.
– А как с ней быть? Или ты с ней уже закрутить успел? – Удод удивленно приподнял бровь.
– Та нет! Ничего такого! Ну, надо же хоть попрощаться, спасибо сказать, денег, может еще оставить?
– Я передам все. Нечего тебе сюда возвращаться. Каждый день тут может, как бочка пороховая сыграть, говорю же тебе?
– Ладно. Передай, мол, я к себе домой вернулся. Я сказал, что меня жена прогнала…
– Передам, передам.
– И денег я ей должен немного… Вот все, что есть…– Андрей достал несколько рублей.
Глаза Удода загорелись:
– Ага, передам. Давай сюда.
– Та нет, не надо. – Андрей поспешно спрятал деньги обратно. – Я себе лучше чего‑нибудь пожрать в дорогу куплю.
Удод пожал плечами и отвернулся: ладно, мол…
Отодвинув от себя стакан в дешевом алюминиевом подстаканнике, мол – пусть остынет немного, Андрей встал и без лишней суеты направился к себе в комнату. Прикрыв дверь, он нашел клетчатый, неаккуратно выдранный тетрадный листок и написал записку:
«Уважаемая, Шура!
Большое спасибо, что Вы поддержали меня в трудную минуту. Однако обстоятельства мои уже наладились, и я должен Вас покинуть. Спасибо Вам еще раз. Оставляю Вам все деньги, что у меня остались. Извините, если что‑то было не так.
С уважением,
Андрей Б.»
Затем он сделал из записки нечто похожее на небольшой пакет, вложил туда все деньги, оставив себе на всякий случай лишь один рубль. Он сунул пакет под подушку на ее кровати.
– Ну что ты там возишься? – послышался ворчливый голос Удода. – Пора выходить уже!
– Да, – ответил Андрей, – Собираюсь. А далеко это? Ну, место встречи.
– Берци велел к машиностроительному подъехать. Памятник там есть. Туда около часа езды, ну и еще полчаса на всякий случай надо припасти – мало ли что? Садись давай, чай остыл уже…
Андрей похлебал по‑быстрому бурую сладковатую жидкость, и, поставив стакан в раковину, направился в прихожую.
Они вышли на улицу, когда рассвело уже, можно сказать, окончательно. Мороз как будто стал крепче, но холод не пробирал, а только сильно щипал нос и уши. Андрей шел, не замечая глубокого снега под ногами, который ленивые дворники чистили лишь иногда, под редкое настроение. Он шел и удивлялся своему странному состоянию: казалось, что впереди была лишь какая‑то черная кричащая пустота… Андрей ее чувствовал и немного боялся. Видимо так «кричит», изрыгая тишину открытый в ночное небо люк самолета, перед которым ты стоишь с парашютным мешком за спиной.
Всю дорогу он молчал, лишь поеживаясь иногда от накатывающих мыслей. Молчал и Удод: говорить, в сущности, было не о чем. Все, что было важно и нужно, Удод уже сказал, прочее же казалось нелепым и совершенно бессмысленным.
Они долго ехали в одном трамвае, затем пересаживались и снова окунались в толчею и холод такого же дребезжащего вагона уже с другим номером. Помнится, что уже почти в самом конце, трамвай перевалил через какой‑то широкий мост и вскоре въехал на кольцо конечной остановки неподалеку от пыхтящего громадными трубами машиностроительного завода. К самому заводу Удод не пошел, но махнул рукой Андрею, и они двинулись чуть в сторону, где посреди маленького, заваленного снегом сквера, возвышался памятник какому‑то человеку, задумчиво развалившемуся в чугунном кресле.
– Слушай, может в магазин, какой зайдем? – спросил Андрей – Задубеем тут за полчаса.
– Ничего, авось не задубеешь, – усмехнулся Удод.
Андрей злился, на тупость и упрямство Удода, и на то, что ему в чесанках и тулупе легко говорить: «авось не задубеешь!» Андрей бессильно злился на мороз, который давно уже забрался под пальто; на то, что хроны вовсе не собирались появляться раньше, и вообще… Он также заметил, что если еще утром он и боялся этой встречи, или, скорее неизвестности, которую она за собой влечет, то теперь все это казалось даже желательным: побыстрее бы все кончилось, что ли…
Внезапно к ним подошел человек и, обращаясь к Удоду спросил на непонятном языке:
– Алух кацуп?
– Хай бацэ, – ответил тот невозмутимо…
