Оборотни особого назначения
– Теперь эти, – распорядилась Ленка.
Парней просто сбросили с телеги к ногам твари. Белобрысая довольным жадным взглядам окинула тела. Она их…? Нет, просто лично ошейники напялила. Беру почти такой же, как мне, с шипами внутрь, Славке и Дарку обычные, но в отличии от девочек, из толстой кожи и с металлическим замком.
Беру, интересно, за что? Я‑то ладно. Сразу на нее косилась, с первой встречи. А он же щенком вокруг сучки вился и только что хвостом не вилял.
Анту, нашему восточному мальчику, Ленка уделила особое внимание. Не торопясь, провела по груди, шлёпнула по бедру, оставила на животе глубокую царапину.
– Знаешь, Точка, – гадина обернулась и улыбнулась, словно точно знала, что я совсем пришла в себя и подглядываю, – им я тоже займусь лично. Сладкий котик. С тобой просто поиграю, а его воспитанием займусь всерьёз.
Кто сладкий котик, Ант? Обломись, стерва, из Анта котик, как из тебя крем‑брюле! Вот очнется… на него у меня самая большая надежда. Ант голова, вместе мы разберемся, в какое дерьмо ты нас втравила и оторвем тебе башку!
А она всё уняться не могла, развернулась, чтобы мне видно было и продолжила наглаживать, пощипывать.
А я радовалась, что парни до сих пор в глухом отрубе, иначе их бы стошнило.
– Шасса, время, – забеспокоился Чуй. Он и правда был похож на огромную гориллу – сутулый, с длинными руками и кривыми ногами, мощной челюстью и массивными надбровными дугами, под которыми утонули малюсенькие глазки.
– Не смей. Мне. Мешать.
Ленка поднялась с корточек и вновь огрела Чуя кулаком по голове. Гориллоид втянул башку в плечи и слезливо пискнул.
– Грузите, – велела гадина.
Амбалы, как дрова, покидали ребят в третью клетку – она располагалась дальше в ряду, сразу за девчачьей, и я ее тоже могла видеть. Особое отношение вновь перепало Анту, его сгрузили относительно бережно.
– Приятного времяпровождения, зверюшки! – проворковала на прощание тварь, достала из кармана ту самую игровую фигню, об которую я порезалась у костра, и резко надавила на середину «экрана».
И пришла боль. Нет, БОЛЬ!
Глава 2
Я пришла в себя от того, что рядом кто‑то тонко и жалобно скулил. Все тело затекло и казалось настолько деревянным, что шевельнись – и пойдешь трещинами от боли.
Но скулеж не прекращался, он ввинчивался в мозг раскаленным ржавым шурупом, отдавался эхом в черепной коробке, и скоро мне стало казаться, что скулит не один голос, а два… три… шесть…
Я не выдержала и дернулась, издав, к собственному изумлению, такой же скулеж. Это чего?!
Прямо перед моим лицом какой‑то зверь сложил мохнатые толстые лапки, вооруженные нехилыми когтями. Лапы дергались, скребли когтищами по полу, да так, что на камнях оставались следы.
Едрить‑колотить! А если эта зверюга меня царапнет?!
Я шарахнулась прочь и взвизгнула – во‑первых, двигаться действительно оказалось больно, а во‑вторых…
А во‑вторых, это были мои лапы. И мое тело – приземистое, довольно упитанное и покрытое жестковато‑косматой шерстью двух цветов – тускло‑коричневой на лапах, боках и животе и грязно‑белой на спине.
Как я про белую спину догадалась, если даже голову повернуть больно? А я хорошо помню, как тут корчилась, а теперь вижу на выщербинах пола белую шерсть, выдранную с корнем. И пахнет эта шерсть мной.
В целом я напоминала звериную пародию на шоколадный кекс, покрытый сверху глазурью. И чтоб мне лопнуть, если я не догадываюсь, какой зверь так выглядит!
Игрушка, та чертова странная игрушка, которую нам подсунула белобрысая сучка. Выбор зверя, да? Может, я не просто так оцарапалась до крови?!
Да нет, ну дурдом какой‑то, Точка! Ты же не веришь во всю эту фигню с гаданиями, экстрасенсами, магией, оборотнями…
Угу, и именно поэтому сидишь сейчас толстенькой мохнатой попой на полу в клетке. Выбрала медоеда? Распишитесь и получите.
Рядом кто‑то снова заскулил, и я, кряхтя и повизгивая от боли, с трудом поднялась на короткие лапки. Доковыляла до решетки и вгляделась в темноту. Хм… а медоед видит в темноте, или он дневное животное? У себя‑то под носом я различала без труда, а вот вдаль… Ага… Видит.
Почти всю соседнюю клетку занимала не темнота, а чья‑то здоровенная мохнатая задница. Если не ошибаюсь… пахнет медведем. А откуда я знаю, как пахнет медведь?!
С трудом просунув сквозь очень частую решетку кончик лапы, я поскребла эту задницу когтями и быстро отдернула конечность обратно. Мне, понятно, надо узнать, куда делись из клетки девки, и откуда взялся медведь, но не настолько, чтобы жертвовать частью тела.
Задница дернулась, взревела и с трудом развернулась ко мне… хм, мордой. Жалобной такой медвежьей мордой, на которой было нарисовано до дрожи узнаваемое Тахино плаксивое выражение.
– А где Гюрза?! – спросила я, совершенно обалдев, и только потом офигела еще больше – как я это сделала?! Не звериной же пастью?!
И тем не менее, Таха ответила. Прямо в моей голове ее всхлипывающий голос произнес:
– Тут где‑то. Она маленькая и колючая. И я ее, кажется, раздавииииилааааа!
– Жопу свою не растопыривай на всю вселенную, не буду колоться, – откуда‑то из‑за мохнатой туши отозвалась Гюрза, а я выдохнула с облегчением. – Не раздавила, но попыталась.
Послышалось тихое шкрябание и по медвежьей туше вскарабкалось… вскарабкалась… гы… Гы! Кажется, это нервное…
– Гюрза, а почему такой странный ежик? Что это за мутант? – сквозь нервное хихиканье выдавила я.
– Потому что ежи не ядовитые, – зверюшка уселась столбиком и потерла длинную узкую мордочку когтистыми лапками. – Сама ты мутант. Я ехидна, если не ошибаюсь. И если вы все вообще не мой глюк от передоза. Что мы пили в этой бане?
– Вроде пиво, – сказал приглушенный голос Рыжего. Мы все втроем дружно подпрыгнули, взвизгнули от боли в деревянненьком теле, и Таха попыталась сдвинуться в бок, чтобы не загораживать следующую клетку. С противоположной стороны между частыми прутьями просунулся кончик черного, влажного носа и принюхался.
– Девки тут, – доложил он. – Но тоже шерстью обросли. Че за фигня ваще?!
– Все сходится, – мрачно резюмировал из темноты Бер. – Кто кого выбирал из зверей, помните?
– Гюрза волчицу выбирала, – Таха, услышавшая голос Бера, оживилась и прекратила подскуливать. Он на нее всегда хорошо действовал. – Не сходится.
– Я передумала, – вздохнула Гюрза. – В последний момент.
