Однажды. Одна жди

– Когда мне было лет десять, – еле слышно прошептала Диди, погружаясь в невеселые воспоминания о школьных годах, – ты как раз была самой опасной, по мнению горожан, преступницей. Твои портреты красовались… везде. Абсолютно. Нам в интернате упорно тыкали твоим фотороботом в лица и орали: «Вы не должны быть такими! Обществу надо приносить пользу, не вред!». Но все дети итак были из не волшебных семей. А я – дочь феи и наследника ведьмы. И мне повторяли это чаще всех. И однажды я… – Диди невесело улыбнулась, сглотнув слезы. – Я выкрала твой портрет с надписью «Разыскивается» у учительницы, потому что дальше школьного двора нам выходить без присмотра запрещали, а во дворе ничего не клеили. Вместе с твоим я взяла изображения Джека с Фонарем, который ищет жертв в ночи, Женщины‑Манекена, Веталы, многоликой Бу‑Хаг… И аккуратно вшила их все в личный дневник… Другие девочки клеили в дневники поп‑звезд и моделей, а я – чудовищ. Моя идея скоро раскрылась, дневник сожгли, а… А директриса вызвала меня к себе и заявила в присутствии всей школы, что мы становимся тем, кто есть наши кумиры. Сказала, мол, вот Кэйси вырастет – будет блистать на подиумах и на обложках журналов. И все будут говорить, какая она красивая. А меня объявят в розыск. Я буду монстром. И я еще спросила, что же со мной не так? А она ответила, что абсолютно все. Тогда я… – Диди прижала кулак к губам. – Я схватила первую попавшуюся толстую книжку, швырнула в нее и крикнула: «Так вашими кумирами были надзиратели? Поздравляю, вы нашли себя!». Ко мне кинулись курицы‑училки, потому что книга пропиталась моим гневом, ожила и напала на директора, как безумная птица на хулигана, позарившегося на ее птенцов. Но я уже вырвалась и во весь голос поклялась, что буду красивее Кэйси и добьюсь большего, чем она. Чем они все! И…

Голос Диди сорвался. Чупакабрик, не зная, что делать, тихо и сочувственно заскулил. Лайма взяла ее за плечи и заставила посмотреть себе в глаза.

– И?

Диди неожиданно холодно и мстительно улыбнулась сквозь слезы. Она с затаенной радостью отозвалась:

– Книга забила директрису до смерти. Но в школе не посмели никуда об этом заявить. Интернат был престижный, а моя опекунша платила даже сверх нужного. За их молчание. Никто не желал портить столь значимому заведению репутацию. Объявили, что директор скончалась от инфаркта, а такое возможно где угодно… Я осталась почти безнаказанной. Меня заставили только спать неделю в отдельной от других девочек комнате, заниматься на два урока дольше и слушать лекции на тему добродетели и бумерангов судьбы. Ну, и с той поры со мной не общались одноклассники. А еще директриса иногда приходит ко мне в кошмарах со своей коронной фразой про кумиров… Я давно мечтаю ответить ей так, чтобы она ушла. Навсегда. Но самое страшное не это. Будь у меня шанс что‑то изменить, я бы сделала то же самое хоть сотню раз.

Лайма потрясенно ахнула и покачала головой. Диди с удивлением заметила, что Брукса даже умилилась, но ничуть не испугалась. Хотя, наверно, такой реакции и следовало ожидать от «монстра»?

– Ты умница, Дидиана Потирон‑Кельбиос… – шепнула Лайма и приблизилась к ней почти вплотную. – И, знаешь, что?

Диди подняла заплаканное, но уже абсолютно спокойное лицо.

– Что?

– Ты красивей всех людишек, которых я встречала… Ты очень напоминаешь одну девушку, – прошелестела Лайма. – Эта девушка… Знаешь, ее и сейчас считают красивой. Но боятся…

– Разве можно бояться красоты?

– Видишь ли, красота, как и успех – то, что вынуждает ходить по головам. Поэтому они и боятся… Эта красавица может подрезать им корешки, – Лайма клацнула в воздухе зубами. – Достойное наказание для того, кто не видит дальше своего носа… – Она нахмурилась, заметив недоверие во взгляде Диди, и вздохнула. – Ничего. Чуть позже поймешь… Ты – как пустой холст. Белый‑белый, чистый‑чистый. Но тебя дали в руки тем, кто привык лепить, а не писать. Тебя испортили, из тебя делали что‑то не то, но… Тебе не хватает лишь лоска, уверенности и палитры поярче…

Лайма не сводила с Дидианиного лица глаз.

– Пошли ко мне, – предложила Лайма. – Я тут снимаю квартиру. Второй этаж… Через часик‑другой приедет Алкук, поболтаешь с ней. И не смотри так, словно я чужая, лады? Чучик меня знает.

Чупакабрик согласно завилял хвостиком и лизнул Диди в щеку. Та прижала зверька к себе и улыбнулась.

 

Глава 5

 

– Да, Куки, приезжай‑приезжай… Что? Конечно, нет! Не волнуйся так. Кстати, у меня для тебя сюрприз… В смысле – какой? Я фею нашла. Ну, как – нашла… В общем, зовут Диди. Внешние данные… ну… терпимые. Примерно как у меня до… Нет, дура, я не резала себе… Ар‑р‑р… Нет, это не неважно, я… Что?.. А, ну да. Как сказать… Ей бы уверенности побольше… Тьфу, да не проблема. Это дело наживное. Уровень магии средн…

Диди, пившая чаек у Лаймы перед носом, незаметно щелкнула пальцами, и фарфоровый чайник пролетел у самого Лайминого лица, отхватив прядь волос. Лайма поперхнулась и поправилась:

– Высокий. Для восемнадцатилетней сиротки с плохим детством – даже слишком.

Диди хихикнула. Чупакабрик, чинно сидевший на соседнем с хозяйкой стульчике, тоже прыснул. Лайма позволила себе кривую усмешку, от которой по коже бежали мурашки.

– Короче, ты приезжай, а тут на месте разберемся. Давай‑давай…

Лайма бросила телефон на истертую столешницу и, изловчившись, поймала летающий по кухне чайник и с грохотом водрузила его на место.

– Ты всегда заводишься, когда тебе говорят про твои зубы? – полюбопытствовала Диди.

– Слушай, – строго произнесла Лайма, подливая ей еще чая, – заруби себе на носу: у каждого так называемого «монстра» есть какая‑то мозоль. Больное место, понимаешь? Незаживающая рана. Ее лучше не трогать. Не только потому, что тебя за это могут убить. Просто… это принесет боль самому человеку.

Диди серьезно кивнула.

– Понимаю… А эта твоя Куки? Она…

– Она как раз модель… была, – с запинкой ответила Лайма. – Если ты поможешь нам, мы поможем тебе. Знаешь, Ди, ты… Ты очень похожа на нас на всех в юности. Молодая, невинная и несчастная. Пожалуй, моя дочь была бы именно такой… В смысле, если б я вообще хотела детей. И, думаю, Куки тоже увидит в тебе кого‑то вроде… Ну, знаешь… себя. Главное – не занижай амбиции.

– Обещаю быть послушной ученицей, – заверила Диди. Лайма нахмурилась.

– Послушной? Бред. Из послушных рождаются штампованные. А штампованными нельзя быть ни героям, ни злодеям.

Диди сощурилась и смущенно покачала головой. Лайма вздохнула:

– Я знаю, это сложно. Тебя всю жизнь учили совершенно другому, вдалбливали не то, что надо, но… это жизнь. Я… Я попробую объяснить на примере.

Она достала из комода ножницы и какой‑то журнал столетней давности, по‑видимому, валявшийся среди вещей владельцев квартиры. На обложке красовалась какая‑то намалеванная брюнетка и весь напомаженный блондин.