Октопус

Дело в том, что осьминоги не слышат звуков выше тысячи герц, они не различили бы писк комара или верхние ноты сопрано. Людям же подобный скрип страшен с древних времён. Он напоминает крики наземных хищников, ведь пума и леопард «разговаривают» в том же звуковом диапазоне от двух тысяч герц. Поэтому наше подсознание командует бежать и прятаться, когда рядом водят железом по стеклу.

А кто водил здесь?

Октопусы сходились в квадраты, звёзды, вновь рассыпались поодиночке и кувыркались. Сквозь мельтешение трудно было разглядеть восьмиугольный помост, на котором сидело под сотню солдат. Они держали крупные раковины морского гребешка, словно крышки от кастрюль, корябали по ним острыми камнями, стучали, цокали клювами.

Планария больше не снижалась, зависла позади танцующих. Рина заметила, что Фьют вынул руки из жаберных щелей червя и сузил глаз, внимательно наблюдая за пленниками.

Сотня вредных кошек, кажется, решила проскрести себе туннель в зазеркалье. Рина старалась не кривиться: если при помощи ниетты ей стали понятны перемены цветов Фьюта, может, есть и обратный эффект? Вдруг он теперь различает человеческую мимику?

Октопус тыкнул щупальцем в Хонера:

– Почему у него из глаз течёт вода?

– Люди могут плакать от грусти, от счастья, – пояснила Рина, памятуя о том, что враньё сразу различат. – Очень уж у вас музыка душевная, проникает до самого сердца.

Похоже, объяснение понравилось: настороженные иголки на коже Фьюта разгладились. Через пару минут какофония наконец‑то кончилась; Хонер застонал.

– Это от счастья? – предположил октопус.

– Да, – честно ответила Рина, выдыхая.

Танцующие и не думали расходиться. Вместо этого они поплыли к планарии с медузой, собираясь вокруг плотным шаром. Ближайший к Рине мелкий осьминожка продел щупальце под свою мантию, высунул кончики из сифона и махал ими. Другие октопусы тут же подхватили жест, и вскоре со всех сторон изгибались сотни червячков.

– Я вам подразнюсь! – Фьют погрозил толпе свёрнутым в тугую спираль «кулаком».

Червячки убрались, но ненадолго – стоящие впереди озорники уплывали, им на смену теснились новые, которые высовывали из сифонов уже по два щупальца. Рина спросила в замешательстве:

– Почему я не понимаю, о чём они щёлкают?

– Слава Течениям, что не понимаете! – откликнулся Фьют, не переставая грозить четырьмя «кулаками». – Им не вживили ниетты. Хотя следовало бы! У‑у, неслухи!

Толпа вдруг расступилась. К медузе спешил малиновый октопус, размером только немного уступающий Фьюту. Уцепившись присосками за планарию, он начал сердито щёлкать. Голос казался женским, высоким, с истеричными нотками:

– Луч Познания, как вы могли? У вас есть разум – приводить на фестиваль уналашей?!

Фьют стал небесно‑голубым и небрежно ответил:

– Миэлта, дорогая, это не демоны, а всего лишь родственники ламантин. Они с большим чувством прослушали гимн Южного Течения и, заметь, не лопнули, вопия и терзая себя когтями. Хватит волноваться. Уйми лучше своих учеников, они не понимают слов.

– Я? Я должна их унять?! Да тут все Льюита! Своих я держу подальше от зубастых монстров. И мои, заметьте, не гибнут по двое за сутки, обмотавшись суперновыми водорослями.

Она выставила щупальце, обвиняюще тыкала пальцем, поджав остальные. Фьют побагровел, покрылся колючками и стал похож на шипастый шарик из фитнес‑зала. Видя, что конфликт обостряется, Рина вмешалась:

– Вы правы, Миэлта. Приводить на праздник, где много детей, двух неизвестных животных, которые, возможно, опасны – зачем это делать? Мужчины! Думают не тем местом.

– Одной рукой они думают! – живо откликнулась Миэлта. Осьминожиха немного успокоилась, приобрела любезно‑лазоревый цвет и подобралась вплотную к медузе. – Вы правда кормите детёнышей собственной кровью?

– Молоком, – поправила Рина. – Оно специально для того и вырабатывается. А у вас очень красивый город. Огнетелки удивительные, и чудесные фракталы из раковин.

– О, вы ещё не видели центральную композицию! – Миэлта расцвела оранжевыми солнышками. Она повела правым глазом, оценивая окружившую планарию плотную толпу, и махнула Рине: – Пойдёмте, покажу, каких мы вырастили горгонарий.

Манометр пони‑баллона показывал, что смеси осталось меньше половины. И переключаться на неё, а потом снова на тот невообразимый коктейль из гелия и кислорода, который Фьют сотворил под медузой, не очень‑то полезно.

Однако благосклонность осьминожихи могла помочь выбраться из плена; придётся рискнуть.

Рина надела шлем, отлепила край купола от планарии и пролезла в щель. Локоть тут же приобняло щупальце Миэлты и повлекло по проходу сквозь толпу. Вслед неслись раскатистые щелчки Фьюта:

– Что вы делаете, Луч Порядка?! Верните животное на место! Оно опасно, я ещё не закончил проверку! Миэлта!

Внизу проплывали пирамидальные домики, из них выскакивали осьминожки с раковинами‑подносами, на которых громоздились клешни, куски рыбы, цветные ромбики, кружочки. Продавцы кидались к Миэлте, протягивая товар, но, заметив человека, улепётывали.

Когда домики кончились, впереди стала видна необъятная клумба. Дно покрывали узоры из жёлтых и салатовых актиний, они вздымали лепестки под набегающими струями, и по площади пробегали золотые волны. Над актиниями недвижимо возвышались красные рога с тысячами отростков – те самые горгонарии.

Осьминожиха не умолкала, расхваливая своих учеников и подчёркивая, что нельзя перекармливать питомцев.

Посередине клумбы пролегала аллея, вдоль которой возвышались статуи октопусов метра по три высотой. Голову каждой украшали круглые шапки‑медузы. Внутри шапок резвились золотые рыбки – но ведь они живут в пресной воде!

Жажда с новой силой сжала горло. Голос из‑под маски и шлема вряд ли слышен, поэтому Рина подплыла к «аквариуму» и принялась тыкать в него.

– Нимбы? – переспросила Миэлта. – Вас заинтересовали нимбы с кислой водой? Эти нельзя трогать, они священны. Я попрошу учеников принести запасной.

После молчаливых, но настойчивых просьб повернули обратно к планарии. Следом двое работников тащили шарик, откуда убрали золотых рыбок. Рина торжествовала: вот Хонер обрадуется, что удалось добыть пресную воду! Скорее бы хлебнуть…

Толпа вокруг клетки с «уналашем» не стала меньше, но перед Миэлтой расступались. Возле самой медузы вились трое торговцев, протягивали Фьюту подносы…

И тут Рина с ужасом заметила: гидролог что‑то уплетает!

С упавшим сердцем она забралась под купол, стянула шлем. Пахло вкусно, как будто копчёной сёмгой. Хонер без зазрения совести отрывал зубами куски от красной палочки. Протянул одну, дескать – будешь?

Фьют наблюдал за человеком искоса, с хитринкой. Подсунул под медузу ещё парочку «деликатесов».

– Из чего это сделано? – хрипло спросила Рина.