Опасные земли

Повезло бывшему сержанту с родней!

Дом с башенкой, во дворе антикварный люк канализации с надписью по ободу: «И. С. Силинъ. Петроградъ». Да еще четыре комнаты!

Ровный проник во двор и долго мялся у молчавшего домофона. То проклиная Петухова, то глядя на часы, то терзая сотовый. Когда хронометр показал четверть первого, а телефон продолжал молчать, дверь распахнулась изнутри, выпустив свору девчушек летнего вида, которые принялись прыскать и перешептываться, согласно обычаю этого племени, пока антиквар входил в подъезд.

Пятый этаж, дверь, прятавшая под дубом натурально сейфовую створку, и звонок с идиотским соловьиным пересвистом. Электрическая птичка успела спеть свои песни раз двадцать, пока Ровный не удостоверился, что приятель и деловой партнер его игнорирует, продинамил то есть, самым скотским манером.

Ткнул дверь кулаком. А после, в сердцах, ногой. Площадка отозвалась гулким эхом и шипением Кирилла, позабывшего о сандалиях на босу ногу, что не были приспособлены к сокрушению бронированных предметов.

– Твою ж мать! – выругался Ровный и дернул ручку.

Дверь неожиданно поддалась.

– Ой, – сказал он. – Есть кто дома? Я вхожу.

Из проема на него пахнуло кондиционированной прохладой и почему‑то запахом мясного ряда на рынке. В коридоре вились взволнованные мухи. Много мух.

– Алло! Петухов! У тебя что, холодильник сломался? – быстрый взгляд на пульт сигнализации – пульт пламенел зеленым диодом, то есть был выключен. – Эй! Таня! Артем! Что за шутки?

Ровный посмотрел вдоль коридора на кухню – пусто.

Прошелся до ближайшей двери, за которой скрывалась гостиная. Пусто.

А когда наступил черед супружеской спальни…

Пахло рынком именно отсюда.

Кирилл задохнулся и отступил, а скорее даже отпрыгнул назад, запнувшись о порожек. Руки его были прижаты ко рту, из которого рвались наружу звериный вопль и волна рвоты.

Это была больше не спальня – бойня.

Новый интерьер находился за пределами восприятия в нормальных человеческих терминах. Именно поэтому Кирилл удержался и от крика, и от рвоты, настолько увиденное превосходило его рассудок.

Бывший сержант, а теперь и бывший успешный бизнесмен Петухов лежал на собственной кровати с выпущенными кишками, которые разматывали петли до пола. Живот распорот, грудина вскрыта так, что наружу торчали ребра, как шпангоуты разбившегося на рифах корабля. Лицо, буквально вмятое внутрь черепа, страшный оскаленный рот, а через разорванную щеку вываливался на подушку черный от крови язык.

Все, буквально все было залито кровью.

В проходе между стеной и кроватью лежала Таня Римская, и Ровный не вдруг сообразил, чего в ней не хватает.

Не хватало головы.

Голова валялась перед дверью, сорванная с шеи, вперив в Кирилла жуткие слепые глаза, на одном из которых сидела отвратительная мясная муха и мыла лапки.

Вместо крика с губ антиквара сорвался жалкий стон.

Сам не помня как, он добежал до кабинета, где царил хаос.

Сейф был раскрыт, и он был пуст.

В каком‑то тупом оцепенении Ровный вдруг понял, что Артем никогда не называл домашний сейф сейфом, обзывая его жестянкой. Сейф – это всегда его личная депозитная ячейка в «Райффайзенбанке» или иное хранилище вне дома.

Он скользнул на кухню, стараясь не смотреть в растворенную дверь спальни. На кухне, в баре под заветной бутылкой из‑под «Наполеона», которую дед‑конструктор привез из Парижа, Артем имел привычку прятать важные записки. Чтобы не забыть что‑либо.

И сейчас привычка не подвела.

Сложенная вчетверо тетрадная страничка с корявой петуховской надписью: «Фнл. вкзл. 27, 156723».

Камера хранения Финляндского вокзала, двадцать седьмая ячейка и код. Пыли вокруг не было, значит, бумажка совсем свежая. Бумажка перекочевала в брючный карман, а руки уже нашаривали мобильный.

– Алло! Милиция! Девушка! Угол Большого проспекта и улицы Бармалеева, дом 61, квартира 38. Чего я хочу?! Здесь убийство! Что?! Конечно, я уверен! Муж и жена, насмерть, вдребезги!

Да, потом была милиция. Точнее, полиция.

Кирилла взяли в крутой оборот, ибо молодому следователю показалось соблазнительным заподозрить в двойном убийстве именно его, Кирилла Ровного. В любом случае отвертеться от поездки в отделение не вышло бы ни в коем случае, да он и не пытался, слишком потрясенный увиденным.

Следователь убойного отдела майор Князев сидел за столом, что‑то записывая в блокнот или настукивая клавиатуру компьютера. Майор был мелок и тощ, носил серую рубашку, очки и светло‑русый ежик волос на голове. Облик ниже бюста был скрыт столом, так что интересующимся были видны лишь шифоновые туфли, что плясали нервически танцы. Интересующихся, впрочем, не сыскалось.

Вентилятор с прокуренными лопастями гонял воздух, за окном катались могучие полицейские перехватчики, а поверх майорской головы грозно и торжественно глядел портрет государя‑президента.

– Итак, господин… э‑э‑э, Ровный, зачем вы сменили свою старую фамилию?

– Какое ваше дело?

– Вопросы здесь задаю я.

– Как вам будет угодно.

– Итак, фамилия?

– Что фамилия?

– Отвечайте на вопрос!

– Так вы задайте вопрос, я отвечу.

Шел третий час беседы. Еще два часа антиквар провел в провонявшей квартире, где хозяйничала оперативная группа. Было жарко, душно, и чувство юмора покинуло Кирилла, отчего тот сделался груб и язвителен.

Майор спрашивал обо всем на свете под аккомпанемент, который выдавала секретарша на компьютере.

– Расскажите мне еще раз, где вы были вчера ночью.

– Вчера ночью я пил коньяк с профессором А. В. Прокофьевым у него на квартире.

– Он может это подтвердить?

– Господи! Конечно, может, мы же пили вместе! Позвоните и поинтересуйтесь!

– Позвоним, не сомневайтесь. Господин Ровный, вы часто так проводите время?

– Не понял.

– Я имею в виду, вы часто принимаете алкоголь по ночам?

– Не ваше дело.