Последнее поколение

Больше года Генри находился в заточении. Своего пленителя он называл «Франк», что являлось сокращением от «Чудовище Франкенштейна». Это был искусственный разум, эволюционировавший из компьютерного вируса. Генри самолично написал его код, когда они с коллегами построили квантовый процессор в университете Гибралтара. Вирус выбрался из отведённой ему среды, подчинил всю электронику лаборатории и пленил каждого, кто там находился. С тех пор Генри жил в узкой бетонной камере под одним из крупных городов и мечтал о том, как выберется на свободу.

И этот день настал: он выщербил бетон косяка, сорвал одну из петель и выбил наружу металлическую дверь камеры – неплохо для одноногого и однорукого, – выполз через образовавшееся отверстие и бросился прочь. Это было время обеда, поэтому военный дрон не охранял дверь, а отправился на поверхность забрать еду.

Лишь одно беспокоило Генри: он надеялся, что, выбравшись на поверхность, не увидит руины. Франк вполне мог начать войну против людей и уничтожить всех разом. Он мог взломать любое электронное устройство и подчинить его себе. Поэтому война против людей выглядела бы как столкновение нагих дикарей с передовыми боевыми машинами. Каждое умное устройство, которое построил человек, обернулось бы против него.

Однако конец света пока не наступил: каждый день Генри получал еду из ресторанов наверху, тщательно осматривал этикетки, даты производства, сроки годности. Это позволяло ему чувствовать себя частью общества. И убеждать, что мир наверху по‑прежнему существует.

– Остановись, и у твоего побега не будет никаких последствий, – произнёс дрон за спиной Генри.

Его слова перебивались тяжёлыми шагами металлических ног. У любого другого человека этот голос вызвал бы мурашки: ни один дрон и ни одно живое существо не разговаривало так, как это делал Франк. Он пытался добавить в речь эмоций и экспрессии, чтобы она звучала более естественной, но абсолютное непонимание внутреннего мира человека превращало его слова в нечто ужасающее. От этих слов кто угодно ощутил бы дискомфорт и панику, которые стали постоянными спутниками Генри, однако сейчас он радовался, что голос доносился издалека.

– Ещё чего, – ответил Генри и засмеялся. – Я ещё никогда не был так счастлив.

Сердце стучало, в голове шумело, лёгкие надрывались от недостатка воздуха. Генри продолжал прыгать, и это забирало у него остатки сил. Единственная нога готова была взорваться от перенапряжения: никогда в жизни он не использовал её так усиленно, как сегодня. Несколько раз он чуть не упал – спасала рука.

Наконец бескрайний коридор закончился – впереди луч света касался какого‑то объекта. Постанывая и стирая пот со лба, Генри приблизился и увидел металлическую лестницу, ведущую вверх: на поверхность, на волю, прочь от подземной камеры и Франка. Оттуда доносилось завывание ветра вперемешку с шумом прибоя.

Но подниматься он не стал. Как сказал Франк, там его мог дожидаться другой дрон. Генри двинулся дальше и через несколько минут упёрся в развилку. Следующие полчаса он петлял между проходами, стараясь сбить преследователя.

Подниматься по лестнице оказалось труднее, чем он предполагал. Вверху его ждала железная решётка, которую он поднял плечами и головой. Выбравшись на поверхность, Генри вдохнул полной грудью.

– А‑а! – выкрикнул он во всю силу лёгких, впервые за год почувствовав ветер на лице.

Он покачивался на берегу широкой реки. Стояла глубокая ночь, моросил мелкий дождь, порывы ветра били в лицо, заставляя жмуриться. Воздух здесь был необычайно свежим.

Чуть в стороне находилась футбольная арена внушительных размеров, где прямо сейчас проходил матч, многочисленные прожекторы освещали её со всех сторон, а также поднимались в небо белыми столбами. Десятки тысяч зрителей кричали и свистели, их голоса сливались в единый многоголосый хор.

Бесчисленные автомобили двигались по широкой дороге. По обе стороны реки расположился бескрайний город невероятной красоты. Он тянулся высоко в небо и занимал всё видимое пространство, его дома сияли и без перерыва транслировали различные изображения.

Повсюду находились голограммы людей, надписей и логотипов. Они крутились вокруг своей оси, ходили между домами, рекламировали различные компании и отдельные товары.

После года взаперти увидеть сияющий город представлялось ему чистым, настоящим удовольствием. Не могло произойти ничего, что испортило бы ему настроение. Даже если бы металлическая клешня сейчас вылезла из люка позади него и схватила за ступню – он бы не расстроился. Генри был счастлив.

Перед ним располагался не Гибралтар, в котором его похитили, – слишком мало дронов летало между домами. Это также был не Шанхай и не Стамбул – эти города он узнал бы по архитектуре. Перед ним располагался Мумбаи.

– Город контрастов, – произнёс он и засмеялся.

Генри попрыгал в сторону города. Он надеялся найти врача, чтобы вернуть конечности. Пусть это будет подпольный хирург, который сделает ему металлические протезы, сдерёт с него втрое больше и заставит отрабатывать долг, ничего страшного. Он всё переживёт. Не существовало на свете человека, имеющего бо́льшую волю к жизни, чем Генри Перес.

 

Гибралтар. Танцор

 

Люди вокруг громили магазины, переворачивали автомобили и разрывали на части пешеходных дронов. Стояла глубокая ночь, и многотысячная разъярённая толпа, освещённая рекламными щитами, бурлила цветным океаном.

Девятилетний Дарвин шёл по улице сквозь людскую массу и смотрел себе под ноги. Казалось, все, кто мог ходить или кричать, вышли на улицу, чтобы выразить своё недовольство. Он чувствовал агрессию, исходящую от окружающих. Люди годами копили в себе ненависть, голодали и искали любые способы, чтобы выжить. И во всём они винили «тхари», – этим арабским словом они называли богатых людей. Тех, кто на самом деле управлял миром.

Не будь у Дарвина плохого настроения, он бы усмехнулся над иронией происходящего: ведь он был самым богатым человеком на планете. Толстый мальчуган, одетый в лохмотья, целый месяц не принимавший душ, покрытый пятнами различного происхождения. Ему принадлежало состояние в восемнадцать триллионов долларов, и никто из окружающих об этом не подозревал.

Узнай бунтовщики, кто он на самом деле, – схватили бы, выставили в Гефест‑парке и разорвали пополам, привязав к двум поездам, направленным в противоположные стороны. Ни девятилетний возраст, ни хорошая репутация его семьи не помогли бы. В эту ночь толпа превратилась в кровожадного зверя, и любой богатый человек, вставший у неё на пути, рисковал расстаться с жизнью самым необычным способом.

Именно поэтому тхари жили в посёлке за высокой стеной, куда бунтовщикам было не добраться.

Худощавый араб в порванной одежде и с залитой кровью головой пнул Дарвина плечом:

– Ригарди у вуз алли, – произнёс он с таким хмурым лицом, словно минуту назад подрался с дроном‑доставщиком.

Следовало найти укрытие как можно скорее. В Гибралтаре, который также называли «Центром мира», никогда не было безопасно, а сегодня вероятность покалечиться увеличивалась стократно. Его построили в Марокко всего семь лет назад, но за это короткое время город разросся, численность населения достигла сорока пяти миллионов, и сегодня, казалось, вышли все.