Слишком взрослая жизнь

Мне двадцать четыре года. Не хочу терять разум. Почему отличаюсь от беззаботной молодёжи? Сказалось воспитание отца – когда он ещё не стал сумасшедшим, всегда твердил: «Не повтори, сынок, моей ошибки – я потратил время на развлечения, смирился и не искал способы справиться с безумием».

Я тяжело вздохнул, отбросил прочь воспоминания и отправился на работу – чтобы содержать родителей, нужны деньги. Да и сестра ждала ребёночка, потому я не любил, когда она, будучи на седьмом месяце, ночи просиживала за компьютером. Вообще терпеть не могу игры. Попробовал их на «вкус» лет в пять и забросил. Знакомые считают меня отсталым: у них почти все разговоры касаются игр. Мне плевать; они не задумываются о будущем. Похоже, не верят, что пройдёт несколько лет – и станут помешанными.

Мы с другом Михаилом работаем на фабрике по производству псевдопродуктов – ими питаются все. Что такое настоящая еда, мы знаем лишь благодаря визору и старым сериалам и передачам – новых никто не снимает, актёрское искусство вымерло. Молодёжь интересуют компьютерные игры, бесплатный интернет и вечерние безудержные тусовки. Последние я не посещаю – не по пути со странными людьми. Они дёргаются в безудержном ритме под оглушительную музыку. А если это верный путь к сумасшествию? Тогда не лишне уберечь себя от подобного «удовольствия».

Повседневная рутина поглощала меня полностью: работа на фабрике, забота о сестре и родителях, встречи с друзьями – всё это сливалось в нескончаемую вереницу дней, медленно и неотвратимо приближало к роковой дате. Все поневоле смирились, что обречены на безумие, да и не видели выхода из ситуации. Покинуть город, расстаться с привычным укладом – для меня и других людей подобная мысль сродни сумасшествию: не выживем за пределами привычного цивилизованного мира.

Поэтому мы с Михаилом – другом с соседней улицы – в очередной раз неохотно плелись на работу. Мелькнула мысль: даже не знаю, как произвожу псевдопродукты. Весь труд – встать возле угловатого аппарата высотой до плеч и нажимать соответствующие инструкции кнопки. Я выбирал продукт и сверялся с дисплеем, сколько различных ингредиентов осталось. Михаил рассказывал, что однажды подменял знакомого и загружал компоненты в другой прибор. Он недоумевал: почему рабочим толком не расскажут о тонкостях технологии? Если случится поломка, кто починит аппараты?

Тёмно‑синие солнечные панели домов жадно впитывали утреннюю энергию светила. Чахлые деревья ещё не сбросили листву; люди в это время обычно собирали урожай – так показывали по визору. В передачах мы видели фрукты и овощи (подобные я производил на фабрике), но внешне куда более аппетитные.

Наш городок повсюду окружён лесом; никто не ходит вглубь чащи. Поговаривали, что посреди неё есть имение, где жители не обезумели – но никто не рисковал проверить это. Люди отвыкли путешествовать; ездить по дорогам не желали, ненужные старые машины годами ржавели на свалке близ города. Но в интернете американцы хвалились, что всё ещё наслаждаются экстремальными скоростями и рассекают по дорогам на автомобилях.

Всё, что крутили по визору, выглядело дико и непривычно; мы не хотели повторять прошлое. С раннего возраста дети вели слишком взрослую жизнь: торопились насладиться всеми возможными удовольствиями. Курс обучения сводился к рассказам ещё не сошедших с ума родителей плюс тому, что ребята изучали по визору или на мониторе компьютера. С трудом читать и считать, коряво писать – всё образование. А других детей, кого мамы родили в 23 или 24 года, воспитывали и́сорги – неотличимые от людей клоны со встроенными чипами, имплантатами и неизвестно, чем ещё. Рослые, худощавые, они внешне выглядят подобно обычным парням и девушкам – но в общении с лихвой выдают, что им чуждо всё человеческое. Их голоса – обычные, но все слова исорги произносят с металлическими, неживыми, механическими интонациями, без малейшего проявления чувств. «Няни» воспитывают детей с рождения или с трёх‑четырёх лет. Они тоже не способны выражать эмоции.

К нам с сестрой, когда обезумел отец, на семь месяцев приставили клона, что мы сочли оскорбительным: они обычно воспитывают трёхлеток или присматривают за малышами в детдомах, если те остались без надзора родителей в возрасте одного‑двух лет. Нам поневоле пришлось смириться и поблагодарить их – исорги вместо умалишённых взрослых поддерживают порядок и обеспечивают людей интернетом и ингредиентами для псевдопродуктов.

Не знаю, почему, но я не собирался ни жениться, ни заводить детей. Все говорили: «Чего медлишь? Не успеешь потомство оставить». Но я всё не решался найти себе пару; просто не хотел, чтобы дети вместо отца видели пускающего слюни идиота.

Мы с Михаилом пробрались сквозь извилистые улочки города к фабрике и на секунду остановились возле входа. Перед нелепой четырёхэтажной конструкцией с арками, портиками и никому не нужными балконами – подобные дома не раз мелькали по визору. Мне предлагали устроиться на работу по прокрутке старых передач и фильмов, но я не соглашался, считал этот труд ненужным. Да и кому понравится вставлять нелепые программы в эфир визора, популярного среди умалишённых взрослых?

На первом этаже фабрики сбоку от входа расположился магазин, где исорги продают всё, что мы изготовляем. На двери приклеили нелепое объявление:

 

АЛКОГОЛЬ И СПИРТОСОДЕРЖАЩУЮ ПРОДУКЦИЮ

РЕАЛИЗУЕМ ТОЛЬКО ЛИЦАМ ДО 25 ЛЕТ

 

– Смешно: думают, что взрослые смогут самостоятельно прийти в магазин и купить себе выпивку! – с ухмылкой сказал Михаил.

– Да они по дому еле передвигаются, что говорить о городе! – добавил я.

Возле входа в закрытый с утра магазин бубнили трое молодых алкашей, на вид не более двадцати лет. К выпивке, ненатуральной, как и все продукты, я относился настороженно и не пил.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Михаил отправился дальше, а я прошёл к закреплённой за мной установке. Три часа потрудился и домой – такой график у всех, неважно, где работаешь – на фабрике, в визор‑студии или в другом месте. Каждый сотрудник имел право забрать себе часть произведённой им за смену продукции.

Сегодня я поработал ударно, потому под пристальным взором видеокамеры – лучше не брать лишнего – взял три псевдояблока для себя, захватил бананы для сестры, четыре батона и шесть сосисок для отца с матерью. Ольге их не давал: ждала ребёнка; вдобавок покрывалась аллергической сыпью, когда ела якобы «мясные» псевдопродукты (что такое мясо, мы толком не знали, никто не умел содержать животных и ухаживать за ними).

Михаил сказал, что задержится: хотел произвести побольше еды для братьев и сестёр. Ему тоже скоро исполнится двадцать пять лет. Друг надеялся, что родственники в благодарность за всё позаботятся о нём, когда лишится рассудка. Михаил смирился с тем, что обречён на сумасшествие.

Я посоветовал ему бороться с неизвестной болезнью во что бы то ни стало. Попрощался, сложил продукты в пластиковый пакет и отправился обратно домой. Троица всё ещё сидела на скамейке, невпопад распевала на всю улицу пьяными голосами похабную песенку. «Алкашня!» – подумал я и поспешил мимо них. Подобные личности всегда выбирали вечернюю двухчасовую смену, чтобы поменьше работать. Исорги часто вкалывали им отрезвляющие лекарства.

Прошёл сотню метров и почувствовал: на плечо опустилось что‑то тяжёлое. Резко развернулся, увидел взмах чёрных крыльев птицы. Она слетела с меня и села на раскрошившийся от времени асфальт. «Ворон», – вспомнилось название из пособия, скачанного в интернете.