Смертоносная зона. Остросюжетный детектив
– Да, душевные. Я, между прочим, до сих пор храню майку и часы, которые мне подарили сибиряки, когда я помог им добраться до отеля. Сняли прямо с себя, чуть не последнее. Часы, правда, почти сразу же перестали ходить, а майка мне оказалась безнадежно мала, но все равно приятно.
– Немного же тебе досталось… По сравнению с Константиносом, конечно.
Однако Фрэнки не заметил иронию в голосе молодого напарника.
– Нет, почему? Был еще значок и путеводитель по городу Салех… черт, трудно выговаривается. Салид… Салард… В общем, какой‑то нефтяной центр в России.
– О, тебе даже целая книжка обломилась? – опять съехидничал Кристос.
– Да, да, чудесная книжка с дарственной надписью: «На долгую память лучшему полицейскому Кипра», – добавил Фрэнки растроганно. – Я специально потом купил словарик и перевел на досуге: «Лучшему полицейскому…»
Тут пожилой напарник смахнул непрошеную слезу, достал носовой платок в крупную черно‑белую клетку и шумно высморкался.
– А я и не подозревал, что ты настолько сентиментален, старина, – промолвил потрясенный Кристос и вышел из машины.
История про косточки в песке так и осталась недосказанной.
Май 1995 г., Москва, Россия
Шойра и Машка облюбовали в Москве придорожную забегаловку на окраине города. Спокойно, не очень грязно, и еда вполне сносная. Конечно, не как дома, но есть можно, не отравишься. И уж никак не сравнить с той отвратительной бурдой, которой торгуют на улице или на вокзале. Да и милиция в это неприметное кафе заходила не часто.
Сегодня девчонки взяли один борщ на двоих, по паре пирожков с капустой и мороженое – на десерт. Гулять, так гулять. У Машки как‑никак – первая зарплата, и первый выходной. Полагалось отметить.
Уселись, как обычно, в уголке: Шойра – спиной к выходу, а Машка – лицом, чтобы быть всегда начеку.
В этот час было безлюдно. Лишь у барной стойки что‑то потягивал из высокого стакана одинокий посетитель – немолодой мужчина с седыми висками. Одет он был в костюм из дорогой ткани с отливом. На шее франта небрежно болтался стильный атласный галстук, а на манжетах белоснежной рубашки поблескивали запонки.
Такой наряд в столь убогом дешевом заведении, куда заглядывали в основном работяги с соседней стройки, выглядел, по крайней мере, странным, даже скорее неуместным. Раньше пижона здесь никто не видел, и подруги поглядывали на него с опаской.
– Машк, а тебе не надоело мороженое на работе? – шепотом спросила Шойра, испуганно озираясь по сторонам. – Может пойдем отсюда… Что‑то этот тип…
– На работе мне его есть некогда. Сама знаешь, начался сезон, и на улице страшная жара. А моя точка – бойкая. Ни минуты простоя, только давай – пошевеливайся. И за мороженое мне ведь тоже надо платить, а иначе – недостача, и вытурят из киоска в два счета.
– Жаль. А я‑то думала, что можно наесться от пуза на халяву…
Шойра мечтательно закатила глаза и снова усердно застучала ложечкой, выскребая остатки лакомства.
– Атас! – вдруг шикнула Машка.
В зал вошли двое мужчин в милицейской форме. Один из них был верзилой в коротких обтягивающих брюках, которые заканчивались где‑то на щиколотках, открывая взору давно нечищеные, пыльные ботинки с облупленными носами. Второй – маленький, щуплый в мешковатой одежде, свисавшей до пят, будто на три размера больше. Странноватая парочка. Ни дать ни взять – комики. Штепсель и Тарапунька из новогоднего «Голубого огонька».
Услышав предостерегающее шипенье, Шойра в мгновенье ока вытащила из сумки затрепанный учебник, и отодвинув тарелки, разложила на столе тетради. Обе девушки смиренно опустили глаза, напустили на себя умный вид и уткнулись носами в нечто…, отдаленно похожее на конспекты.
– Слышь, Ген, – сказал коротышка, немного подотстав и оглядываясь. Его маленькие глазки бегали туда‑сюда, словно что‑то выискивали. И сейчас они, кажется, нашарили что‑то, представляющее определенный интерес…
– Надо бы документы проверить у девчонок, которые сидят у окна. Вишь, как они встрепенулись, аж на месте подпрыгнули при нашем появлении.
– Мы сюда не за этим пришли…, – буркнул долговязый Штепсель. – Разве не видишь? Студентки это, к экзаменам готовятся. Переживают, волнуются. Вот и не сидится им на одном месте.
– Что‑то не нравятся мне эти студентки… Та черненькая, наверняка, из ближнего зарубежья…, без регистрации. Я этих нелегалов нутром чую. Вишь, косым глазом исподтишка так и зыркает в нашу сторону.
– Да студентки это. Студентки… Тут, кажись, университет Пит… Пат… Патриса Лулумба… рядом. Вдруг твоя китаеза окажется дочкой какого‑нибудь посла? Что ты тогда запоешь? Зачем на международный скандал нарываться?
– А что если…, если они – террористки?
– Террористки, Вась, в черных платках‑хиджабах должны быть, а не с учебниками в руках. А у этой рыжей с веснушками чисто рязанская физиономия. Прям моя одноклассница…, вылитая.
– Ну, Ген, как знаешь, – разочаровано протянул коротышка. – Ты у нас старшой, вся ответственность на тебе. А сегодня и пощипать‑то некого… разве что того расфуфыренного перца, что возле бара тусуется. Ишь, вырядился, стиляга.
– Ладно, не дергайся. Лишние телодвижения нам не нужны. Да и что со студенток возьмешь? А тот хлыщ, видать, блатной или иностранец. Лучше вечером на таджиках отыграемся. Их вчера целую толпу пригнали на строительство бизнес‑центра.
Штепсель потянул коллегу за рукав, и они направились к выходу.
– Фуу, выкатились, сволочи…, – облегченно вздохнула Машка и тут же убрала «реквизит» в сумку. – Пожрать спокойно не дадут.
***
Игру «в студенток» придумала Машка после того, как Шойру поздним вечером дочиста обобрали менты. Не Бог весть, какое «прикрытие», но иногда выручало. А в тот раз у подруги взяли всю мелочь, какая была с собой. Вдобавок прихватили цепочку и два колечка – мамину память. Хорошо еще, что золотой браслет в тот день не надела…
– А как ты хотела, лимитчица хренова? – злобно хохотнули ей в лицо. – Будешь знать, как без регистрации по ночам шляться. Или желаете пройти в обезьянник, мадам? Там как раз только тебя и не хватает для полного комплекта…, к двум десяткам мужиков – твоих же соотечественников…
Шойра вернулась домой бледная, как мертвец, но ни одной слезинки не проронила. Три дня потом молчала, только посверкивала черными глазами и сжимала кулаки в бессильном гневе.
А однажды Машка застала ее, сидящей на кухне с застывшим взглядом и ножом в руках. Тонкие пальцы скользили по острому лезвию.