Сотник. Бывших не бывает
Приехал, называется, к неиспорченным палатийскими нравами варварам… Это тебе не трепаться о политике возле лагерного костра или в винном погребке и даже не сторониться заговоров, в которые тебя пытались когда‑то втянуть из‑за пяти сотен гоплитов, что были под твоей рукой… Тот же Георгий и пытался.
Но если предположить, что дед не вкладывал свои мысли в голову внука, а только использовал его выучку для того чтобы самому попасться на глаза властям предержащим? Тогда выходит, что эти мысли в голову отрока вложил кто‑то другой. Кто?
В селе тех, кто посвятил свою жизнь защите веры, обязательно есть священник… Маловероятно. Каким бы ни был этот священник, ему нет нужды задумываться о таких вещах. Не лишённый же сана митрополит у них там, в самом деле…
Не митрополит… Но ордена только зарождаются… Макарий, ты осёл! Парень говорил об орденах как о чём‑то давно существующем, а они ещё не отучились гадить под себя и сосать титьку!
Кто мог рассказать мальчишке такое?! Или Господь, или сатана! Но зачем врагу рода человеческого давать в руки Церкви разящий меч против себя? А что, если это не меч, а отравленный кинжал евнуха из стражи базилиссы? Тот самый, у которого два острия, направленные в разные стороны от одной рукояти… Вон как друнгарий заговорил о власти. Возмечтал стать выше базилевса и патриарха… И ведь это возможно, ещё как возможно! Но если во главе этой силы станет человек, для которого благо империи превыше всего? Тогда империя действительно способна восстать из пепла… Пути Господни неисповедимы… Господи, дай мне мудрости познать волю твою! Дай мне сил творить её к вящей славе Твоей!»
– О чём задумался, оплитарх? – голос Иллариона вернул отца Меркурия к реальности. – Впрочем, не отвечай – я вижу по твоему лицу о чём. Такие мысли посещали и меня после разговора с отроком Михаилом.
Отец Меркурий уставился на собеседника в немом удивлении.
– Не смотри на меня так, брат‑солдат и брат мой во Христе. Нельзя не сомневаться когда Господь испытывает нас! Я знаю, какие вопросы ты хочешь мне задать, и отвечу на них. Это нетрудно, оплитарх, после того как сам прошёл тот же путь. Слушай: ты хочешь знать, кто вложил такие мысли в голову отроку Михаилу? Я отвечу – Господь, Христос Пантократор, и ты сейчас поймёшь почему.
«Не заметил, слава богу! “Я вижу, о чём ты думаешь” Я‑то чуть было не поверил, что он и впрямь читает мои мысли, а он просто приписал мне свои. Теперь нужно показать сомнение, и он выложит всё!»
– Почему? Сатана хитёр, брат Илларион.
– Хитёр, брат Меркурий, но недаром Господь дал нам разум, чтобы мы познавали волю Его и противостояли козням врага рода человеческого, так что давай рассуждать, – Илларион облизнул губы и продолжил: – На такие размышления мог натолкнуть отрока его дед, кентарх Кирилл. Это было бы ему выгодно, но я в это не верю. И знаешь почему?
Отец Меркурий только вопросительно взглянул на собеседника.
– Через несколько дней местные бродячие артисты, которых тут называют скоморохами и которых наш отрок оставил без заработка, устроили засаду на него, его братьев и моего помощника брата Феофана. Они ранили брата Феофана, но мальчишки сумели убить двух разбойников и одного ранить, а после этого кликнули стражу…
– Однако! – Меркурий удивлённо вскинул брови, – Отроки, похоже, и впрямь не простые – положить вооружённых разбойников не шутка. Интересно, каковы же тогда их отцы?
Но Илларион, увлеченный своей идеей, продолжал рассказ:
– Стража схватила татей, при обыске у них нашлись краденые вещи и колдовские предметы. Причём не для каких‑нибудь любовных приворотов, а для смертного колдовства. Под пыткой раненый разбойник покаялся и обещал указать дорогу к языческим капищам, а два его товарища – старик и девка – только изрыгали хулу на Господа…
«Ты веришь в колдовство?! В эту чушь? Похоже, сказки про Палатий вовсе не сказки!»
– Что с ними стало?
– Старика и девку владыка приговорил к очищению огнём и передал в руки светской власти, а проводника я приказал повесить, когда надобность в нём отпала.
– Ты хочешь сказать, что владыка верит в такую глупость, как колдовство?![1] – изумился отец Меркурий. – Это суеверие осудили лет сто тому назад!
– Владыка, конечно, болгарин и мог набраться всякой дряни у богумилов, но не думаю. Он просто решил с помпой поджарить языческого жреца. По мне так зря! Надо было тихо удавить и забыть!
– Почему? – спросил было отец Меркурий, но передумал. – Да чёрт с ними! Одни разбойники сгорели, а другой сумел взять щедрую плату за свою жизнь, но мы говорим не о них, а об отроке Михаиле и его деде.
– Я помню. Но это как раз имеет касательство к деду. Когда скоморохов сжигали, старик, сгорая, славил языческих богов. Кентарх Кирилл был среди тех, кто, стоя в толпе, подпевал ему. Мне доложили достойные доверия люди.
– Значит, он тайный язычник? – насторожился отец Меркурий.
– Здесь все тайные язычники в той или иной степени, включая и князей, – Илларион усмехнулся. – Привыкай, брат мой во Христе. Свет истинной веры борется в душах этих людей с поклонением бесам, которых они считают богами предков. Нам предстоит ещё очень много работы. Только, оплитарх, не забудь случайно, что кентарх Кирилл, или вернее называть его теперь патрикий Кирилл, воин до мозга костей. А теперь вспомни, брат‑солдат, чьё благословение ты призывал на свою голову перед боем? Христа Ника или Ники Крылатой, а может быть, вообще гадал о судьбе по игральным костям и звёздам?
– Значит, патрикий Кирилл добился своего? – Бывший хилиарх счёл за лучшее проигнорировать вопрос.
– Добился. Но ведь я задавал тебе не этот вопрос, – странно, но усмешка Иллариона на сей раз была доброй. – Впрочем, можешь не отвечать, я знаю ответ. Не бойся, Господь прощает нам этот грех без покаяния за тяжесть доспехов и оружия, так же, как прощает солдатам грехи пьянства, сквернословия, обжорства и распутства, если мы совершаем их в походе.
– Даже так?
– А ты забыл? – И бывший друнгарий, к удивлению отца Меркурия, тихо пропел: – Ну что поделать, в лагерях не может жить святой![2] Кроме того, патрикий Кирилл не любит священников и нас, ромеев, хотя в его благочестии и твёрдости веры никто не сомневается, – иеромонах откровенно развлекался, наблюдая недоумение отца Меркурия. – Снова скажу тебе, брат мой – это Скифия, тут возможно и не такое. Здесь одной рукой могут крестить язычников, а другой приносить жертвы какому‑нибудь идолу.
– Значит, дед не мог научить внука? – не то спросил, не то подытожил отец Меркурий. – Тогда кто?
[1] Действительно в то время православная церковь в колдовство не верила и осуждала это суеверие. Чудеса случаются лишь особым Божьим соизволением, а силы зла действуют только человеческими руками через смущение человеческого разума – такова была официальная доктрина.
[2] Автор вложил в уста Иллариона цитату из стихотворения Редьярда Киплинга «Томми Аткинс». На взгляд автора, эти слова были и будут справедливы как в начале XX века, когда были написаны, так и в XII веке. Да и в XXI они явно не устарели.
