Ворон Хольмгарда
Не сказать чтобы Свенельд так уж хорош собой: черты правильные, но жесткие, не приспособленные для улыбок, глубоко посаженные глаза, высокие скулы, твердая складка ярких губ. Нос, ранее безупречно прямой, после похода обзавелся горбинкой от перелома и стал смотреть немного в сторону. Не очень заметно, но если приглядеться, то видно. Кожа после трех лет под жарким солнцем так загорела, что стала темнее бровей и волос. Прошлой осенью, когда Арнэйд в последний раз его видела, он имел дикий вид, как и все его спутники. Наткнувшись на них в лесу, Арнэйд приняла их за ёлсов и чуть не умерла от страха. Она слегка прикусила губу, чтобы не засмеяться, вспоминая, как неслась от них по лесу, а они гнались за нею, чтобы выяснить, куда наконец вышли.
Воспоминания приводили ее к тому поцелую… ну, когда он понял, что они дошли до Силверволла и их многомесячный путь через Утгард окончен… Прошел год, но она так хорошо помнила то ощущение, когда коснулась щекой его теплой щеки, его бороды, когда его губы прижались к ее губам… Ей казалось, что в тот краткий миг она узнала о страсти и о том, что такое мужчина, больше, чем за все двадцать один год жизни. Даже сейчас от этих воспоминаний где‑то внутри становилось тепло и сладко. Арнэйд подавила вздох. Это воспоминание было ей дорого – дороже шелкового покрывала, серебряной самоцветной коробочки и перстня с сердоликом, которые он поднес ей в благодарность за ту встречу… Прошел год, и не стоило надеяться, что Свенельд еще когда‑нибудь ее поцелует, но мысль поцеловаться с кем‑нибудь другим нисколько ее не прельщала.
«Если бы я мог, Арнэйд, – вспоминался ей хриплый голос, говоривший ей почти в ухо, чтобы не слышал никто другой, – я подарил бы тебе перстень…» В голосе его звучало сожаление, но оно и рядом не стояло с тем, что чувствовала она. «Но я… ну, ты знаешь. Я не могу».
– И вот Бьярнхедин[1] вырос в могучего и уважаемого мужа, как и предсказывал его отец…
Сквозь эти мысли едва пробивался голос Дага. Пока Арнэйд думала о своем, у Асты, медвежьей вдовы, успели родиться три сына, из которых двое были чудовищами, как и положено исчадиям Утгарда, и только один походил на человека.
– Он был очень ловок на охоте и часто ходил в походы в чужие земли, откуда привозил много разных богатств. Он умел оборачиваться медведем, и если кто‑то бывал с ним в ссоре, то в облике медведя он нападал на стада того человека, убивал его скот и вынуждал отселиться подальше от этих краев. И так он скоро занял главенствующее положение, и все жители округи признавали его власть… Он устроил святилище близ Силверволла – тогда это место называлось по‑мерянски Тумер – и служил в нем, принося жертвы богам за свой род и всю округу…
Свенельдова молоденькая жена приходилась дочерью князю из каких‑то далеких вендских земель, и Свенельд раздобыл ее четыре года назад в военном походе. Род Альмунда тоже восходит к ютландским конунгам, пусть и по женской ветви, и Арнэйд, не имевшая среди предков никаких конунгов, Свенельду была неровней. Но незаметно, чтоб он сам хоть сколько‑то об этом думал. Он всегда был сдержан в обращении, не подмигивал и не сыпал льстивыми словами, но, если Арнэйд встречала его пристальный взгляд, у нее обрывалось сердце. Так не смотрят, когда равнодушны… Эти глаза стояли перед нею как наяву – цвета желудя, под прямыми русыми бровями, со взглядом сосредоточенным и острым.
– И вот на третий день после погребения Бьярнхедина Торир вдруг видит сон…
Очнувшись от мыслей, Арнэйд обнаружила, что пропустила почти всю сагу о своем знаменитом пращуре. В ней нет крови конунгов, но, может быть, Свенельду и понравилось бы иметь жену, происходящую от медведей‑оборотней! Мужчины в роду Бьярнхедина Старого не случайно отличаются высоким ростом, отвагой в бою и удачей на охоте.
– И он сказал: пойди к моему кургану и возьми мой пояс – он будет лежать на вершине. Скоро твоя жена забеременеет, и когда ребенок в ее чреве впервые зашевелится, обвяжи ее моим поясом – и тогда я смогу родиться вновь…
Эта часть саги была самой важной – мать каждого из детей рода в нужный час надевала старинный «пояс Бьярнхедина», и каждый из них нес в себе не только кровь, но и дух прадеда‑оборотня. И Арнэйд, и Арнор, и Виги, и вся эта мелкая поросль детей Ошалче. «Если будешь так дурно себя вести, старый Бьярнхедин на тебя рассердится и у тебя вырастут медвежьи уши! – порой пугала их Арнэйд. – И тогда нам придется выгнать тебя из дома в лес, потому что с медвежьими ушами жить среди людей нельзя!»
Уже какое‑то время Арнэйд замечала, что за дверью происходит некое шевеление: она то приоткрывалась, то затворялась снова. Было похоже, что кто‑то желает войти, но не решается прервать рассказ. Лучше бы этот кто‑то тихо вошел, сел у двери и не выпускал тепло. Как только отец закончит, надо будет пойти и втащить этого робкого гостя…
И едва Арнэйд успела об этом подумать, как дверь распахнулась во всю ширь. Арнэйд удивилась: гость‑то осмелел!
А потом она удивилась еще сильнее. В дверной проем сунулось что‑то огромное, темное, косматое… Переступив порог, оно выпрямилось и заревело; в глаза бросилась медвежья морда, косматая бурая шерсть…
Тишина мирного вечера разом сгинула; дети завизжали, все вскочили, поднялся крик, какая‑то посуда загремела, катясь по полу. Арнэйд, выронив веретено, прижала к боку ринувшегося к ней Еркая – семилетнего брата; Арнор встал, держа на весу орущую Ерлави и собираясь засунуть ее к себе за спину. Даг поднялся и в изумлении шагнул к нежданному гостю.
– Ты кто такой? – сквозь гомон расслышала Арнэйд голос отца.
– Я – медведь! – человеческим голосом доложил гость. – Ищу себе невесту, и вот слышал, что у тебя есть в доме незамужние дочери.
Арнэйд немного опомнилась. Она с первого взгляда разобрала, что это не зверь, а человек в медвежьей шкуре с мордой на голове – разница ведь хорошо заметна, да и не раз ей случалось видеть ряженых, – но от неожиданности этого явления ее разум не поспел за чувствами.
– Не бойся, – сказала она Еркаю, – этот медведь тебя не тронет. Сегодня он пришел не за мальчиками.
С лица Дага ушло изумление, он снова принял вид гостеприимного хозяина. Только что законченная сага ожила и сама явилась в дом, и он знал, как ему следует себя вести на месте своего пращура.
– Дочери у меня есть. Но я, признаться, не собирался никого из них сейчас выдавать замуж.
– Я вижу, вот эта девушка совсем уже взрослая. – Придерживая края шкуры, чтобы не расходились, медведь прошел вперед и остановился перед Арнэйд. – Слышал, она очень хорошая хозяйка. Мне как раз такая нужна, чтобы управляться в моем доме. Не отдашь ли ты мне ее?
– Это надо спросить у самой девушки. – Даг улыбнулся. – Пусть она решает, а я не стану ее принуждать или удерживать.
– Что ты скажешь, девушка? – обратился медведь к самой Арнэйд. – Не хочешь ли ты стать моей женой?
– Благодарю, это немалая честь для меня, – вежливо ответила Арнэйд. – Но у меня столько работы в этом доме, что я никак не могу его оставить. Довольно, Гудбранд, у нас все дети описаются от страха. Сними эту шкуру.
– Здорово я вас напугал? – с гордостью ответил медведь и сбросил с головы морду.
[1] Имя Бьярнхедин означает «медвежья шкура»; как и некоторые похожие, оно могло изначально обозначать участника мужского воинского союза, каковые союзы нередко становились основой новых племен.
