Белая радуга

– Те несчастные напитки вряд ли можно назвать едой, ты согласен? А что? Я не могу умереть от голода до определенного момента.

– Удобно, – согласился Эн. – Но не вижу большой разницы между "ничем" и "травой".

– Чем питаешься ты?

– Батарейками.

– Серьезно? Ух ты. То есть я, конечно, слышала о подобном, но встречаю впервые. А можно… посмотреть?

– Нет.

– Почему? О, не говори. Это какое‑то интимное место, – кокетливо предположила она.

– Нет. Я просто не хочу. Зачем тебе знать, куда вставляются батарейки?

Мэй смеялась секунд пятнадцать.

– Скажу по секрету, – прошептала она. – У столика застыл официант.

Эн нашел восприятием застывшего официанта.

– О. Да, – разволновался Эн. – Два кофе, – он проследил удаление официанта и сказал: – Я сосредоточился на диалоге.

– Интересно, – кивнула Мэй. – Мне интересно твое восприятие мира.

– Оно весьма избирательно, – шутя отметил Эн.

Потом он признался:

– Отчего‑то я представлял тебя в легком весеннем платье.

– Правда? – обрадовалась она. – Спасибо. Во время нашей первой встречи я была именно в нем.

– Красивое платье, – оценил Эн.

Официант принес две чашки кофе.

Аромат крепкого кофе разбудил дремлющее сознание Эна. Эн с удивлением обнаружил, что такого удобного сигнала в памяти нет. Он отметил запах кофе на будущее.

– Расскажи, каково это? Воспринимать так, как ты… – попросила Мэй.

– Я не знаю, – ответил Эн. – Я не воспринимаю по‑другому. Как я могу объяснить разницу?

Мэй чувствовалась чуть разочарованной.

– Ладно, – попытался исправить положение Эн. – Чем дольше я общаюсь с определенными людьми, тем лучше я их чувствую. Быстрее учусь узнавать. Начинаю определять на гораздо большем расстоянии и по менее явным признакам.

Мэй моментально оживилась.

– Это действительно интересно. Ты уникален. Знал об этом?

– Я знал, – подтвердил Эн. И тут же спохватился: – Но в то же время нет, избирательное восприятие – самое что ни на есть человеческое качество. Люди прислушиваются, чтобы разобрать отдельный звук в общем шуме. Присматриваются, чтобы выделить одну деталь в пестрой картине. Они вынуждены сосредоточить внимание на чем‑то одном, когда не хотят потерять это из виду, нередко упуская все остальное. Я склонен верить, что сталкиваюсь с теми же проблемами.

Мэй отпила кофе.

В пространстве комнаты отдыха преобладал цвет красного дерева.

Эн решил задать вопрос:

– Ты переехала сюда, верно?

– Верно, – подтвердила Мэй. – Для работы в одном из архивов. Там много древностей, книг, рукописей, "мертвых языков".

– Так ты отчасти знакома с системой человеческого языка? – уточнил Эн.

– Отчасти, – она, вероятно, улыбнулась, отхлебнула кофе, устраиваясь на стуле удобнее.

– Меня интересуют явления теоретически не попадающие в систему.

– Что ты имеешь в виду?

Эн мысленно перебрал все возможные формулировки, но так и не нашел подходящей.

– Чего нет в системе, того нет и в реальности, – сказала Мэй. – Сознание не воспринимает такое явление за "отдельное". Тебя интересует именно языковая система?

Эн оторвался от мыслей и стал весь внимание.

– Потому что, пожалуй, в любой науке существуют явления, которые никак не определяются на современном уровне развития разума. Их если и можно определить, то только по результату взаимодействия с другими объектами.

– Неопределяемые явления оставляют следы на объектах определяемых, – перефразировал Эн.

– Конечно, оставляют. Иначе они бы не существовали. А ведь мы говорим о существующих явлениях мира, – Мэй допила кофе и вздохнула. – Но твой вопрос был задан с целью. Тебя что‑то беспокоит? Трудности в общении?

– Нет. Мой вопрос связан не с общением, – покачал головой Эн. – Хотя… У меня есть трудности. Общаясь с людьми, я нередко чувствую стену. Это нелегко объяснить, но лучшего определения не придумать.

Мэй закивала с пониманием.

– Ты читал Эжена Юнеско?

– Кого? – переспросил Эн.

– Ой. Прости, – смутилась она. – "Читал", наверное, не совсем уместно по отношению к тебе.

– Я считываю информацию с электронных устройств, – возразил Эн.

– Ага, – с интонацией "так о чем я" Мэй попыталась вернуться к мысли. – Эжен и его театр парадокса. В наши дни пьесы уже не ставят, потому что последний театр уж десять лет как закрыли, но когда‑то они были очень популярным видом искусства. Извини заранее за неточное цитирование, но, по‑моему, Эжен сказал: "Мир, жизнь до крайности несообразны, противоречивы, необъяснимы тем же здравым смыслом или рационалистическими выкладками. И человеку… приходится год от года все труднее, все непосильнее, и человек чаще всего не понимает и не способен объяснить сознанием всей громады обстоятельств действительности, внутри которой он живет, а стало быть, он не понимает собственной сути, самого себя". Театр, оперирующий к правдоподобию, по его словам, не нужен. Нужен театр, который балансирует на границе двух миров: призрачно‑фантастического и реального, но обязательно с привкусом ирреального. У Эжена также была статья "Трагедия языка". Там он обстоятельно демонстрирует, как разваливается язык, если его начинать использовать абсурдно. У языка есть конкретная функция – объединять людей. Но именно она теряется, так как человек сделал все, чтобы уничтожить язык. Человек использует язык не для передачи информации, а чтобы занять время.

– Занимательно, – молвил Эн. – Он разбирался в секретах человеческого языка?

Мэй пожала плечами.

– Он писал комедии. Не жизнерадостные, но смешные. И верил, что когда‑нибудь у человека обнаружатся проблески разума, человек научится пользоваться языком, и все вернется на землю.

Шипение кофеварок стихло, а вместо него заиграли звуки музыки.

– Это пианист, – прокомментировала Мэй. – Он, между прочим, слепой.

– И без имплантов, – добавил Эн.