Человек с того света
Неуютно чувствовал себя в Шеки Хаджи Исмаил. Его донимали нехорошие предчувствия. Изводили до тошноты. Анализируя свое состояние, логман относил его к тому общеизвестному чувству, которое рождается вместе с человеком и которое, так или иначе, точит каждого из живущих, неземной тоской. Терзает вопросом: кто я, откуда и куда денусь?.. И что такое вообще жизнь?..
Вся жизнь, думал он, состоит из смутного ожидания Чего‑то. Чего‑то, что он в глубине души знал, но, как ни старался, добраться до него пытливой мыслью своею, не мог. Он карабкался к нему, надрывая сердце. В кровь раздирая себя, втискиваясь в лаз бездонного колодца души своей, так схожей с таинственным и непостижимым Мирозданием… Порой казалось, еще одно усилие и коснется он рукой того заветного, и вспыхнет в нём озарение. Увы! Снова – ничего. Пустота. По‑прежнему непроницаемая, по‑жуткому тоскливая и, властно манящая к себе, мгла…
«Как тускло светит разум в потёмках души человеческой», – сетовал логман и в изнеможении, исторгая глубокий, мучительный стон, взывал: «О, Аллах! Озари раба твоего! Вразуми!..»
…С чувством чего‑то непреложного и рокового, противного всему его существу, отходил он ко сну. И сейчас, холодящие персты этого Таинственного и потому страшного, пробегали по сердцу. Логмана пробирал озноб. Нет, то была не лихорадка болезненной немочи. Он бы её распознал. Дрожь шла из глубин души её. И горячие руки Медины, обхватившие его, не согревали Хаджи Исмаила. Он зарылся лицом в её волосы. Боже, как пахли они горным снегом!
–Успокойся, Медина, – ласково говорит он. – Всё в порядке. Тебе что‑то приснилось.
– Не пущу, – упрямо, не слушая его, повторила она.
– Меня никто и никуда не забирает, – по‑деревянному смеётся он.
И тут тишину ночи раздробил топот конских копыт, гиканье, свист, ругань. «Как в детстве», – подумалось Исмаилу…
Ворота его дома сотряслись от обрушившихся на них ударов.
В спальню вбежала перепуганная Фатма.
– Хозяин! У ворот ханский юзбаши1! Требует, чтобы ты вышел.
– Передай – сейчас выйду.
– Не пущу! – виснет на нем жена.
Он снова вдохнул снежного запаха ее волос и мягко сказал:
– Мы все ходим под Аллахом, дорогая. Всё будет хорошо. Нас никто и никогда не разлучит. Нам вечно жить с тобой: Мария перед Христом и Медина – перед Мухаммедом. Ты будешь всегда моя…
Одевшись, Хаджи Исмаил вышел к воротам.
– Я слушаю тебя, юзбаши, – глядя на грозного, поигрывающего кнутом, произносит он.
– Тебя зовет хан. У него там случилось несчастье… Едем немедленно.
– Я готов, юзбаши, – сказал логман и, вскочив на поданного ему коня, выехал за ворота.
Ещё было темно. Сверкали крупные кристаллы звезд. С отчаянной ослепительностью, на пределе сил своих, горела луна. И хотя кругом еще стоял мрак, логман Хаджи Исмаил знал: скоро, совсем скоро рассветет.
Раньше петухов об утре нового дня возвещают запахи. От речки тянет радостным благоуханием тмина… И мгла, окутавшая всё окрест, уже не ночная. Набрякшая рассветным мерцанием, она вот‑вот лопнет и рассыплется мириадами росных капель… Люди еще спят, а новый День уже пришел. Аллах запалил душистый шам[1] дня 26‑го раджаба 1143 года по хиджри…
Глава первая
« Осы » и шеф Интерпола
Маг приглашает Осу. Вексель. «Вечерний Звон…»
I
Леший вскинул брови. Бесшумно вылетевшие из его глаз три пронзительно синих разряда впились в оголённое плечо спящего. Ужаленный вскочил и, ещё не вполне проснувшись, хорошо отработанным взмахом руки коснулся панели, приводящей в действие защитный механизм. Системой защиты командовал Леший. Он же невидимым лучом окидывал помещение и всё, что подавало признаки жизни, конвульсивно дернувшись, замертво падало на пол. Беззвучные и незаметные для глаза парализующие импульсы Лешего поражали любую проникшую сюда живую тварь.
Система сработала. Леший отреагировал как надо. С потолка, звонко стукнувшись о накрахмаленный пододеяльник, упала скукоженная муха. Та самая, за которой он с мухобойкой в руках, безуспешно гонялся почти весь вечер. Эта крупная, зелёная дрянь, залетевшая, видимо, из мусоропровода, сумела скрыться от него. «От человека – можно, от чёрта же – никому и никогда», – брезгливо смахивая муху с одеяла, сказал он про себя и, вдруг, поймал на себе довольно неприятно пронизывавший взгляд сатаны.
Леший в упор, не без высокомерия обдал его ядом своей саркастической ухмылки и, очевидно, удовлетворившись растерянностью хозяина, неожиданно захохотал. В его смехе было всё: самодовольство и бесшабашное веселье, самоиздёвка и море искреннего добродушия. Смех его был заразительным. Обычно, слушая его, Мефодий тоже начинал хохотать. Но смех сатаны имел свой смысл. И он, конечно же, никакого отношения к «опасности» или «тревоге» ие имел. Леший так заливался лишь в тех случаях, когда хозяин допускал какую‑либо досадную промашку. Он как бы подтрунивал над ним.
На этот раз, не расслышав тихий зуммер телефонного аппарата и спросонок ие сообразив, почему робот разбудил его в столь сладкую пору сна, Мефодий, вместо того, чтобы поднять трубку спецсвязи, привёл в действие боевой механизм Лешего. И вот… жалкая жертва.
– Ну, ты даешь, черт эдакий, – подавив вспыхнувший было в себе смешок, промычал он заспанным голосом и потянулся к аппарату.
– Доброй ночи, Меф, – услышал он хорошо знакомый ему баритон, хозяин которого отнюдь не баловал сотрудников редкими качествами своего тембра.
Во всяком случае, за шесть лет работы в Интерполе Мефодий по телефону спецсвязи разговаривал с ним не то два, не то три раза. Правда, тэт‑а‑тэт общался гораздо чаше.
Мефодий внутренне подобрался. Шеф Интерпола по пустякам не выходит на связь.
– Я русский, наверное, никогда не одолею, – уже на родном английском пожаловался он.
– Добрый день, Боб.
– Без упреков, Меф. Пеняй не на пояс времени, а на свою профессию.
– Уже начал.
– Ну и отлично. Но, ругая себя, ты, как у вас в Одессе говорят: «Слушай сюда».
Последнюю фразу шеф слепил по‑русски и рассмеялся.
[1] 1. ю з б а ш и (азерб.)– сотник.
. шам (азерб.) – свеча.
