Девятая стрела Хаоса
– Уже иду, добрый брат, – поклонившись, подхватываю с койки огнемёт: – Мир тебе, воин света. И да прибудет вера…
– Прибудет! – Коротко хохотнув он хватает меня за шейный вырез брони: – Конечно ж прибудет, жрец! Куды ж она денется‑то?
По понятным причинам ответить не могу – не очень‑то сподручно говорить, когда тебя как куклу, нет, как раба за шейную колодку, тянет за собой сильная рука.
К счастью наше совместное путешествие длится недолго.
Поставив меня перед створками лифта, брат Модест отступает назад с видом человека, выполнившего тяжёлую и край как неприятную, работу.
– Лифт сейчас будет, куда идти, что делать – знаешь.
Створки лифта, подтверждая его слова, начинают раскрываться и я, спеша уберечься от вполне вероятного пинка, шагаю внутрь.
– Эээ? Инквизик? – Слыша такой непочтительный оклик, разворачиваюсь, но вместо ожидаемой насмешки обнаруживаю на лице Модеста удивление:
– А ты чего без… – не договорив он щёлкает себя пальцем по лбу и морщится – удар выходит на славу.
– Длань Его, да отведёт опасности с пути моего. Дыхание его, да сметёт…
– Во псих! Куды ж без каски‑то?
Сомкнувшиеся створки отсекают брата от меня, и я продолжаю, радуясь возможности завершить молитву:
– Да сметёт врагов с пути моего. Взор Твой, солнцам подобный выжжет обман и морок, а…
Короткий толчок и створки вновь приходят в движение.
Что? Уже? Я думал, что лифт минут пять ползти будет, а тут вон оно как.
– А ересь, убоявшись оружия твоего, коим стану я, волю Твою исполняющий, огнём гнева Златого, да вычищена будет! – Быстро завершив молитву делаю шаг из лифта и его створки, лязгнув у меня за спиной, словно служат сигналом для множества неясных силуэтов, возникающих в конце коридора.
Запись номер МХХР‑24‑ССВА‑005
Грешен!
Грешен я, Отче!
Неисчислимо и бесконечно грешен – грешил и грешу с первого вдоха моего, грешным же воздухом младенческие лёгкие наполнив! Ибо нет тебя и некому стало мир наш от сей мерзости ограждать, а наши жалкие потуги и близко не сравнить с Подвигом, коей ты выполнял ежесекундно!
Молю, Отче, открой глаза твои, отринь Золотой Сон и очисть Волею Твоей дома детей твоих. Милостиво и Всепрощающе.
Так, как лишь ты умеешь.
Я же, ничтожный и не умелый слуга твой, радостно узрев сие, с благодарственным гимном на устах, на костёр взойду, всем сердцем славя и любя Тебя!
Ибо грешен и недостоин жить в свете Твоём!
Кто я такой, что б детей твоих, в ереси заблудившихся, судить? Сказано же Тобой – «А не судите и не судимы будете!». Но я, закоренелый грешник, взялся судить их, по делам их нечистым!
И стоило только теням тем смутным в различимые тела одеться, как слуга Твой недостойный, опустив главу, смиренно призвал души их к покаянию.
Смех ответом был мне.
Но не затворило сие сердце моё! Держа его открытым и помня о добродетелях Смирения и Терпения, продолжил я, тоном мягким, отеческим, увещевать их.
Ругательства, да слова поносные, оскорбительные, полетели в меня, но не вспыхнул огонь гнева в груди моей! Коротко, как и приличествует слуге Твоему, вздохнул я, и глас свой возвысив, запел Литанию, Имя, да Доброту Твою, Всепрощающую, прославляющую! Ибо что как не упоминание о Тебе и Жертве Твоей, вернуть души напуганные к Свету Твоему Благодатному, может?
Увы мне, грешному и неумелому!
Закореневшие в ереси мятежники, смехом, улюлюканьем непотребным, да ругательствами в адрес мой разродились! Особо хулили они пение моё, о котором высоко отзывался настоятель нашего отдела – отче Павинус, сравнивая глас мой с трубами приснопамятными, стены градов древних порушивших!
Но стерпел я, хоть и ранила обида сия меня зело сильно.
Грешники же, видя, что слуга Твой, покорно принимает речи сии, оскорбительные, терпение и всепрощение моё, слабостью посчитали. Возомнив себя всемогущими, принялись они, падение своё усугубляя, образ Твой Светлый поносить.
Сего святотатства стерпеть я уже не мог.
(конец теста, далее идёт запись с камеры сервитора)
Запись номер МХХР‑24‑ССВА‑006
Небольшая площадка перед лифтом и длинный, полутёмный коридор, дальний конец которого терялся во мраке – всё здесь было полно хлама. Какие‑то бочки, ящики, груды тряпья – можно было подумать, что это место не имело никакого отношения к Боевой Барже Космодесанта, чьи палубы были всегда идеально чисты.
Еретики, их я насчитал около двух десятков, не рискуя выйти на открытое пространство, прятались за всем этим хламом, словно он мог спасти их никчёмные жизни от гнева Его.
– Уходи, жрец! – приподнялась над бочкой каска с темным пятном срезанной эмблемы: – Проваливай! Хватит нам лоялистские сказки гнать! – Возникший рядом ствол лазгана, наглядно продемонстрировал всю серьёзность намерений говорившего.
– Точно! Вали, на[censored]! – Очередной еретик чуть выдвинулся из‑за колонны, пара которых обозначала вход в коридор.
– Дети мои! Чада заблудшие! – Пытаюсь образумить их, но рокот, полный возмущения, только растёт. Всё больше и мятежников покидает свои укрытия и, выкрикивая оскорбления мне в лицо, сбиваются в толпу, преграждая проход вглубь коридора.
– Уймитесь, грешники! – Кричу, пытаясь достучаться до их душ: – Преступление ваше велико, но милостив Он и…
