Девятая стрела Хаоса
Короткая вспышка откуда‑то из‑за их спин и на моей груди появляется светлое пятно раскалённого метала. Что же… Вы сами этого хотели!
Отшатываюсь назад, словно в ужасе от произошедшего, а когда толпа взрывается торжествующими воплями, резко замираю, наводя на бывших гвардейцев стволы выброшенного из‑за спины огнемёта.
– И если чадо твоё, не слушает тебя, – под моими пальцами, щёлкают переключатели выводя привычную слуху инквизитора дробь: – И слово отеческое не помогает, – тело огнемёта охватывает мелкая дрожь выходящих на рабочий режим насосов: – То накажи его, сердце своё гневом не очерняя!
ШШШВАахх!
Квадратное, с закруглёнными краями, тело моего оружия дёргается словно подсечённая рыбаком рыба и я, словно вываживая её на берег, вожу спаренными стволами, заливая слитно взвывшую в ужасе толпу, потоками священного огня!
– Прощаю вас, ибо не ведаете, что творите! Ныне же! Души ваши, очищенные и безгрешные, – на моей груди вспыхивают новые ожоги попаданий, заставляя меня сместиться в сторону: – И безгрешные! Предстанут перед милостивым Им! – Засекаю, где засели упорствующие в ереси своей стрелки: – Да будет норов ваш кроток, когда Он взор свой ласковый, – Немного приподнимаю стволы и кнопка под моим большим пальцем упруго сжимается.
Толчок – шар огня взмывает к потолку, чтобы мгновения спустя окутать своей яростью засевших за бочками грешников: – Взор свой ласковый, на вас обратит!
Крики быстро затихают – не в силах плоть, прикрытая лёгкими жилетами флак‑брони, противостоять жару очищения. Против него бессильна даже защита космодесанта, что тут о простой пехоте говорить?
Обхожу почерневшие, ставшие похожими на головешки тела, спеша подарить милость смерти тем, кого очищение не полностью принял. Таких не находится – слишком плотно стояли, слишком мало места было у грешников, пытавшихся бегством своим радость свидания с Ним отсрочить.
Опускаюсь на колени, пристроив огнемёт рядом – тела, воздаяния за грехи свои получившие, вину свою искупили и сейчас самое время напутствовать души, к Нему летящие.
– Прими их милостиво, Отче, – сложив ладони шепчу слова напутственной молитвы, той, одной из первых, которой учат нас, призвав на службу сию: – Грешили они, но Именем твоим очистились и невинные в наготе своей, спешат к стопам твоим припасть, спасения ища, ныне безгрешными став.
Путь, который мне предстоит пройти, прежде чем я окажусь подле отсека‑каюты, где забаррикадировался ротный псионик, не так уж и велик.
Прямой коридор, тот самый, с затемнённым концом, тянулся всего на пол сотни метров, оканчиваясь точно такой же площадкой, что и перед лифтом.
От неё шёл новый коридор, раза в два короче первого и упиравшийся в усиленные двери, за которыми располагались казармы – отсек, выделенный мятежному взводу для проживания. Его прямоугольное тело, в дальней от входа части, имело три небольших отделения, в которых расположились старшие офицеры, командир и столь нужный мне специалист.
Почему я назвал его так?
А как иначе? Псионики, чья сила проистекала не от Отца нашего, всегда находились под плотным вниманием Офиса Расследований.
Контактируешь с тонким миром? Того самого, щупальцами Тьмы пронизанного?
Так будь готов, уважаемый пока, специалист, что мы, те, кто на страже Чистоты душ стоят, спросим с тебя – а не слишком ли тонка грань сия? И не идут из‑за неё эманации нечистые, покой душ граждан Империума колеблющие?!
Ты, считающий себя, незапятнанным, присядь пока, и не косись на отца‑дознавателя, железом гремящим – Отче милостив, несправедливости не допустит.
Однако, спеша поведать вам об отношении нашем к сим спецам, отвлёкся я.
Усердия ради только.
Продолжу.
Так вот, согласно карте, высвеченной моим сервитором поверх своего черепка, идти мне было всего ничего. А учитывая, что большая часть взвода, встретившая меня у лифта, сейчас вымаливала прощение у подножия Трона Его, то путь мой обещал проистекать чинно и плавно – в полном соответствии офису, мною представляемому.
Именно так всё и было. Редкие очаги сопротивления, лёгкие заслоны и засады почти не отвлекали меня по пути к казармам. Но это ни в коем разе не означало, что я имел право ленность проявить, или, не дай Отче, небрежность.
Нет!
Все мятежники, жаждавшие прощения и очищения получали искомое сполна, спеша присоединиться к своим товарищам, благодарственные гимны распевающим под дланью Его.
Первая площадка.
Выглядываю из‑за угла – прямо посреди неё, обложенный мешками и растопырив сошки, утвердился тяжелый ракетный станок. Подле него – расчёт, готовый смести своими хвостатыми снарядами любого, беспечно ступившего на открытое пространство.
– Укрепи, Отче, руци мои, – начинаю тихо молиться, прикидывая дистанцию: – Взор мой, ясным сделай, ибо ради человечества тружусь я, – задрав стволы притапливаю кнопку: – Токмо ради душ заблудших спасения, корысть всякую отринув: – Вжимаюсь спиной в стенку и слыша вопли очищаемых, продолжаю: – Ибо служба тебе, благо высшее есть…
Грохот разрыва и по стене напротив, с визгом проходятся осколки, оставляя на сером металле яркие полосы свежих ран.
Ага. Боекомплект рванул – значит можно идти.
– Славлю Тебя, дитя своё оберегающего, – затянув победную литанию, выхожу из‑за угла, держа огнемёт наготове.
Мало ли что?
На Отче надеяться, но всегда наготове быть надо, – поучали нас в учебке седые, покрытые шрамами ветераны, и не след мне, мудрость старших, через многие испытания прошедших, от себя отталкивать.
Но сейчас, мудрость эта, без надобности – живых здесь нет и в этом, Его добрый знак и одобрение службе своей, вижу я.
Кто как не Он, осколки ракет направил, разом два десятка мятежников к себе призвав?
И, разве не воля Его надоумила в ересь впавших, подтащить сюда не только осколочные, но и термальные заряды, кои, детонацией освобождённые, огненный вал породили, даровав очищение остаткам мятежников, тела свои в коридоре прятавших?
Только вот благой ли это знак, или тревожный?
Бредя по коридору ломаю голову над этой загадкой. Может Он, так показать слабость мою решил? Дабы спасти душу ничтожную, в грешном теле этом пребывающую, от искуса гордыни?
