Дневник другого измерения

Пескарем, мы зовём Леню Дробыша. Хотя в военнике, он записан как Алексей.  Он родом откуда‑то из Брянских лесов, на гражданке жил почти у самой границы с Беларусью и Украиной. На КМБ мы были в одной роте, но в разных взводах. Потом я поехал в учебку, а он остался в бригаде. Тогда‑то его и прозвали Пескарем. Говорят, что он был похож на какого‑то дембеля по прозвищу Пескарь. Этот дембель уволился перед нашим призывом. Вот в честь него, его так и прозвали.  А когда через четыре месяца я вернулся в Тулу, на базе нашей бригады сформировали дивизию, в которую вошли еще несколько частей. И так получилось, что мы попали служить в разные части. А перед командировкой, Пескаря перевели в наш полк и назначили водителембэтэра, да еще и в мой расчёт.

Капэном, здесь зовут Женю Капелана, он в моем расчёте числится стрелком‑наводчиком, а Табуном, мы называем водителя из другого экипажа – Витьку Табунова. Командиром его экипажа числится Паша Андреев, но так его тут никто не зовет. Весь батальон знает его как Андрюху. Ну, а Андрюха Рыкин, прозвищем пока не обзавелся.

Половина нашего вагона заселена мазутой, к которой относятся: БТРщики, водители, связисты, слесари и химики. Остальные пассажиры, кто не мазута, относятся к третьей роте.  Где‑то там дальше, в других купе, едут: невероятный парень из Чувашии по фамилии Гайдак, Чебурашка или просто Чеба, Пушкин, Малой и другие военные, чьи имена и прозвища в своем большинстве мне не известны. Хотя Малого, кажется, Вовой зовут…

За месяц до командировки, в наш полк перевели много солдат из других частей Московского округа. Среди них было очень много молодых, которые только‑только КМБ прошли. Потом, все роты в батальоне здорово перемешали. Списки были известны давно, но фактически это произошло прямо на перроне, в момент погрузки эшелона.

Мою, родную, третью роту тоже основательно потрепали. Но я, впрочем, как и вся мазута, осталась числиться в взводе материально‑технического обеспечения. Нас только слегка укрепили связистами, слесарями и водителями. А еще сформировали три расчёта экипажей БТРов. В этой связи, кое‑кого, в том числе и меня, назначили на другую должность. Из командира авто‑отделения, я превратился в командира расчёта БТРа. И мой расчёт стоит по списку первым.

Поезд движется, как правило, только в ночное время, а днем стоит в тупиках и отстойниках.  Обычно, за окном можно лицезреть только кирпичные стены, пустыри или неподвижные товарные вагоны других поездов. Ночью – ясное дело, вообще ничего не видно. Поэтому, какой город мы сейчас проезжаем, я не знаю.   Названия станций никто не объявляет, а расписания движения нашего поезда, скорее всего никто не составлял.

Делать нечего, сохнем от скуки.  В другие вагоны не ходим – не велено, да и двери в тамбурах заперты на замки.  А еще, в нашем вагоне едет проводник – мужик лет сорока, но его никогда не видно. Он всю дорогу бухает вместе с нашими офицерами, а иногда выходит по блевать в туалет. Я даже не знаю, как его зовут.

Из Тулы выехали 18 октября. Тогда, ночью был заморозок и при погрузке все сильно замерзли. И как выразился Пескарь: “Змерзли, як на марском дне”.  Поэтому, по‑настоящему отогреваться начинаем только сейчас. А чем дальше едем, тем теплее становиться. Видимо Кавказ уже близко. Хотя едем как‑то странно. То в зад, то вперед. Поезд часто меняет направление.

24 октября.

Продолжаем ехать. Несколько раз двигались днем. Проехали Белгород, а потом снова где‑то остановились, после чего со всех сторон, наш эшелон окружили товарные вагоны. От такой езды, скоро наши крыши поедут быстрее, чем мы.

В вагоне полным ходом идут притирки и проверки на вшивость.  Но до обид дело не доходит. Молодежь расслабляется, почувствовали слабину. А вот когда мы были еще в Туле, то у каждого молодого бойца нашей роты была своя не формальная должность. Кто‑то по вечерам исполнял обязанности выключателя. Его так и звали – Выключатель.  После отбоя, он строевым шагом подходил к выключателю и с докладом: «Товарищ Выключатель, разрешите Вас выключить», гасил в казарме свет. После этого, боец замещающий должность сказочника, должен был рассказывать сказку.  Сказка была всего одна, про птичку‑синичку, и начиналась как‑то так: «Летит птичка‑синичка по лесу, а ей на встречу три поросенка: Ниф‑ниф, Нуф‑нуф и Наф‑наф.

– Здравствуй Нуф‑Нуф, – говорит птичка‑синичка.

– Здравствуй, – отвечает ей поросенок.

– Здравствуй Наф‑Наф.

– Здравствуй птичка‑синичка, – отвечает другой.

– Здравствуй Ниф‑Ниф.

– Здравствуй! – отвечает ей третий поросёнок и она летит дальше. Вдруг, ей на встречу идут Белоснежка и семь гномов.

– Здравствуй Белоснежка, – кричит птичка‑синичка.

– Здравствуй птичка‑синичка, – отвечает ей та.

– Здравствуй первый гном.

– Здравствуй птичка‑синичка.

– Здравствуй второй гном…

В общем, потом она встречает трех мушкетеров, Али‑Бабу и сорок разбойников, двадцать Бакинских комиссаров и множество других, не мене известных и многочисленных героев.  И с каждым здоровается, и каждый ей отвечает».

Был у нас летчик.  Кто‑нибудь крикнет: «Летчик!». А он:

– Разрешите взлет, товарищ сержант.

– Разрешаю!

А после получения разрешения на взлет, боец прикладывал ладони к лицу так, что они становились похожими на очки шлема, и кружил по взлётке до тех пор, пока не поступала команда на посадку.

Эх, сейчас у нас нет ни летчиков, ни выключателей, ни сказочников и даже зажигалок с жертвами.  Грустно и не по себе как‑то.  Честно говоря, тревожно от мысли, что мы едим в горячую точку.  Что нас там ждет… Смотрю на пацанов и думаю: «Все ли мы вернемся?».  Вон, Пескарь спичкой ковыряет в зубах, Табун в своем вещмешке копошится. Все стараются держаться бодрячком и не показывают, что у них кошки на душе скребут.

Всех их, я знаю не один месяц. Вместе мы уже съели тонну клейстера и сечки, а по духанке, последней заныканной коркой хлеба делились. И теперь, по их рожам, я все вижу. Все знаю, обо всем догадываюсь…

В последнее время, все как‑то сплотились и породнились.  Одним только офицерам, как бы нипочем. Хорохорятся, как пингвины, однако. Хотя, наверное, то же переживают, ведь не выходят из запоя уже вторые сутки.

Вспоминаю, как незадолго до отъезда, мы стояли по полной боевой экипировке на плацу.  Ротный тогда, ходил между нами и с видом бывалого вояки, раздавал ценные советы по выживанию в бою. А ротный то у нас, по комплекции, был настоящей толсто‑накаченной глыбой, да еще и высокого роста под два метра. Ко мне он тоже подошел, обдал перегаром и сковырнув мизинцем ремешок сферы с моего подбородка, по‑отечески так, сказал:

– Сынок, если ты будешь в горах так ходить, то твоя башка вместе с этой каской в кусты улетит. Кто ее потом искать будет? Ты меня понял? –  я лишь кивнул в ответ, а он после этого стал кричать, обращаясь уже ко всему строю: – Я ж не о себе забочусь! Ну как вы не поймете? Вы ж мне все как дети родные – козлы обдолбаные.