Фельдшер скорой
– Быть такого не может, чтобы советские органы дознания подобным занимались, – твердо произнес Гришин. – Если что‑то такое начнется, сразу звони мне в приемную, я дам команду – тебя соединят. Или с товарищем Масловым будь на связи, согласуйте.
Я понял, что аудиенция закончена, встал и пошел к выходу. Уже в дверях услышал, как «хозяин Москвы» говорит помощнику:
– Позвони там… Попроси их не лютовать в деле Панова.
Ого. Уже «дело Панова»! Расту над собой…
* * *
После горкома я отправился в институт, благо успевал на третью пару. И это оказалась опять психиатрия. Везет – как с этим бороться и победить.
В аудиторию я просочился через верхний вход, сел на галерку. Пригляделся. Давид расположился сразу между двумя девушками, одной из которых была Серафима! Шишкину тоже не обошли вниманием – рядом с ней сидел какой‑то высокий плечистый парень с правильным выражением лица. Вот прямо на плакат «Ударники медицинского фронта» забирай. Пора начинать ревновать?
Тем временем препод закончил вводную часть и решил продемонстрировать клинический случай. В центр аудитории, прямо под кафедру, выкатили кресло‑коляску. В ней сидела пожилая ухоженная женщина с высоким начесом.
Лектор начал рассказывать анамнез пациентки, как ее лечили. Что‑то про шизофрению, которой она страдает много лет, про близко знакомый мне аминазин, почти родной трифтазин и волшебный галоперидол… Подключилась к лекции и сама женщина. Поведала нам, как в результате лечения все прошло, и теперь она понимает, что рыбок не было, это из‑за болезни. Что‑то связанное со страхом маленьких пираний в крови. Насмотрелась Дроздова по ТВ…
Все шло гладко, занятие почти закончилось, лектор разрешил задавать пациентке вопросы. Все они были скучные, на «отстаньте». Видно было, что дама с опытом, знает, что от нее хотят услышать. Пока не встал Давид. Явно рисуясь перед девушками, он спросил:
– Вот вы говорите, что врачи вывели у вас из крови пираний. Вылечили. А что, если они отложили там икру?
Женщина вдруг сильно побледнела, вцепилась руками в подлокотники коляски. Лектор сбежал к ней с кафедры, в аудитории повисло тяжелое молчание.
– Икру? ИКРУ?!
Пациентка, оттолкнув препода, вскочила на ноги, с треском рванула правый рукав на блузке, стала сильно расчесывать локтевой сгиб. После чего так заорала, что даже меня оглушило на галерке. А первый ряд так и вовсе отшатнулся.
Лектор попытался успокоить женщину, но какое там… Она вопила, будто рожала.
* * *
– Меня отчислят! – паниковал Давид в коридоре. – Буряков орал почище этой бабы.
– А Буряков – это… – Я завис, пытаясь вспомнить.
– Куратор курса. Слушай, что теперь делать? Я же нечаянно!
– За нечаянно бьют отчаянно. – Тут я задумался. – Пиши в объяснительной, если потребуют: мол, в ходе общения с пациенткой засомневался в том, что болезненные переживания померкли и потеряли актуальность, дескать, пациентка подгоняла свой рассказ для того, чтобы ее выписали…
– Да эта баба – его постоянный экспонат. Обидится – перестанет к студентам ходить. Лектору еще кого‑нибудь уговаривать придется.
– Блатная?
– Похоже. – Давид вцепился себе в волосы. – Что же делать, что же делать?!
– Делай, как я говорю! Ничего страшного не случилось. Пациенты в психушке постоянно врут, чтобы их выписали побыстрее. Если бы бред прошел, она бы на твои слова про икру никак не отреагировала.
– Думаешь?
– Зуб даю. И вот что еще, – как бы между прочим сказал я, – в общагу могут следаки звонить…
– Следаки? Ты во что вляпался?!
– Я свидетель, не переживай, – успокоил я встревожившегося Ашхацаву. – Короче, если что, ушел в неизвестном направлении и обещал вернуться. Ты, кстати, вещички собираешь? Я скоро съезжаю, уступаю место.
Давид оглянулся, увидел стайку девушек с курса, что шли по коридору. Ого, а Соня Голубева абхазскому князю глазки строит откровенно уже. Симпатичная девчонка, но очень уж прилипчивая. Ладно, помолчу, думаю, Давид и сам разберется, не маленький.
– Собираю. Дай телефоны владельцев квартиры.
– Завтра найду и оставлю тебе запиской на вахте. Все, бывай. Мне пора бежать.
* * *
Томилина, к счастью, оказалась дома. И трубку взяла сразу, хоть и голос заспанный был.
– Хорошо, что ты позвонил… Ты что утром сказать хотел? Я просто не успевала уже, бежать надо было…
– Давай приеду, расскажу. Твои дома?
– Родители? Нет, они во вторую, ушли уже.
– Ну жди тогда, мчусь!
Хочу сказать, что когда пробок нет, ездить по Москве на такси – одно удовольствие. Каких‑то жалких полчаса – и я на месте. И успел еще зайти в кулинарию, купить пирожное для Лены.
Она встретила меня, закутавшись в длинный махровый халат до пят, из‑под которого торчал воротник байковой пижамы.
– Замерзла, что ли? Вроде не холодно у вас.
– Какое там, вчера какая‑то птица врезалась в мое окно, стекло треснуло, дует. Мама звонила в ЖЭК с утра, но когда там придут заделать, неизвестно. Что принес? Пироженку? Пойдем на кухню, чай пить будем. У тебя когда следующая процедура?
– Завтра. Третья уже.
И ведь не последняя. Чем больше материала получим, тем лучше, но смотреть на этот шланг сил нет.
– Так тебе и надо, не будешь в науку лезть. Так что там случилось? – спросила она, поставив чайник на плиту. – Ты спичек не видел? Завалились куда‑то.
– Держи, – подал я ей коробок. – Слушай, там утром… Короче, неприятность у нас…
– Остановили вас на дороге? ГАИ?
