Хранители Мультиверсума. Книга четвертая: «Безумные дни»

– А что так? – расстроился Артём.

Катя ему нравилась – рыжая, чуть тронутая солнечными веснушками по молочно‑белой коже, симпатичная и очень весёлая девочка. Он часто думал, что у них с Ольгой могла бы быть вот такая дочка.

– Седьмой класс же! – укоризненно сказала она, удивляясь, что можно не знать очевидного. – С понедельника у нас вместо общей трудовой практики будет специализированная.

– Ого, уже седьмой! – улыбнулся Артём. – Как ты быстро выросла! И куда собираешься?

– Не знаю пока… – встряхнула огненно‑рыжими хвостиками школьница. – Всё такое интересное…. Вчера нас возили на молочную ферму, там телята смешные! А сегодня на гидростанцию поедем, там тоже, говорят, очень здорово!

– Ну, удачи! Я буду скучать, я к тебе привык уже.

– Не скучайте, – засмеялась девочка, – вместо меня будет Настя из пятого «Ж», она хорошая!

 

Детей в Коммуне было очень много. Жестокий популяционный кризис предыдущих поколений, сильно повыбитых борьбой за существование, пытались выправить активным стимулированием деторождения. Этим и было вызвано сильное смягчение нравов в области семейной жизни – от советских чуть ли не к вудстоковским. Внебрачные связи не осуждались, секс был более отделён от отношений, чем обычно. Социальные нормы вообще очень легко гнутся под текущие необходимости, а тут ещё и гендерный перекос сработал – как это обычно случается, спасавшие жён и детей мужчины их по большей части спасли, но сами выжили далеко не все. В поколении Первых на одного мужчину приходится шесть женщин. Второму пришлось полегче, но и там вышло один к трем, и только к третьему положение начало потихоньку выравниваться. Так что рожали тут много, и дети бегали жизнерадостными стайками повсюду. Возможно, некоторые из самых мелких имели гены Артёма – в обязанности каждого здорового мужчины входило пополнение банка спермы, и он регулярно проходил процедуру. Артём подозревал, что его генетический материал используется очень активно – при малочисленном исходном населении специалистам репродуктивной лаборатории приходилось раскладывать сложные пасьянсы в попытках избежать близкородственного скрещивания. Впрочем, Артём не исключал и евгеники – наследуемость способностей оператора не доказана, но и не исключалась. Если бы не Ольга, можно было бы выполнять свой генетический долг и более приятным способом, но… Она даже, вроде бы, и не возражала, но то немногое, что Артём понимал в женщинах, настоятельно твердило: «Не стоит оно того».

 

Ещё одно интересное следствие этой политики, которое Артём отметил как невольный антрополог, – матрилинейность здешнего общества. Установить отцовство при таком свободном отношении к сексу можно было только медицинскими способами, и оно устанавливалось – но информация была принципиально закрытой. Так что родство считалось по материнской линии и учитывалось при генетических раскладах. В социальной жизни родительские отношения были менее значимы, чем в привычном для Артёма традиционном обществе. Может быть, поэтому и отношение к детям тут было удивительным – чужих детей не было, в их жизни принимал участие каждый взрослый. Даже рождённые в браке почти никогда не жили в семьях – воспитание было коллективным, очень хорошо и продуманно организованным. Коммуна возлагала на своих детей большие надежды, вкладывая существенную часть своих невеликих ресурсов в их образование и воспитание.

 

Артём зашел в бытовое помещение комплекса, напоминавшее ему «бытовку» армейской казармы и исполнявшее похожие функции. Одну стену здесь занимала монструозная многосекционная стирально‑сушильная машина. Как и вся коммунарская бытовая техника, она была начисто лишена дизайна и производила впечатление собранной на танковом заводе. Зато заложенная в неё утром одежда вечером оказывалась постиранной, высушенной, разглаженной и даже упакованной в бумажный пакет. Артём открыл ячейку, сунул туда вчерашний комплект: бельё – отдельно, верхнюю одежду – отдельно. Постельное бельё ежедневно меняли дети, которые в рамках трудовой практики занимались уборкой жилых помещений. Артёму было очень странно, что доступ в квартиру открыт для посторонних, тем более – детей, тем более – к постели, которая, в общем, довольно интимный элемент жизни… Но и к этому он, в конце концов, привык.

Одеваться здесь было принято в стиле, который в срезе Артёма назывался «кэжуал». По меркам материнского мира, одежда была однообразной, отличаясь более цветами, нежели покроем. Если женщины как‑то наряжались вне работы (хотя тоже, в сравнении, простенько – в основном, платья, юбки да сарафаны), то мужская часть населения выглядела вся на один фасон – свободные брюки, рубашка или блуза, куртка по погоде. Самовыражались, если уж кому приспичило, цветовыми сочетаниями – попугаечно‑зелёные штаны со свирепо‑малиновой, как пиджак из 90‑х, курткой на улицах нет‑нет да встречались. Ничего похожего на «высокую моду» Артём тут не видел, зато ткани здешние ему очень нравились – прочные, почти неизнашиваемые, немнущиеся, устойчивые к загрязнениям – но при этом мягкие и «дышащие», комфортные для носки. В прошлой жизни он такие встречал только среди дорогущей спортивной одежды. Практичность необыкновенная – первый комплект, полученный им при постановке на довольствие, служил уже несколько лет и абсолютно ничем не отличался от нового. Ещё один аспект местной лаконичности быта – для жизни вполне достаточно иметь два комплекта одежды. Один на тебе, другой – в стирке. Ну и куртка ещё – но при мягком, без сезонности, здешнем климате она требовалась нечасто. А главное – никто не ожидает, что на работу ты придёшь в какой‑то специальной одежде, типа костюма с галстуком. Женщины, конечно, минимумом не ограничивались, но как живут женщины, лучше в подробностях не интересоваться.

 

Артём прошёл длинным коридором, потом по переходу между корпусами – благодаря компактности местной застройки можно было не выходить на улицу неделями – и оказался сразу на работе. Насколько он помнил из отрывочных объяснений Ольги, почти всё капитальное жильё здесь когда‑то было одним научно‑исследовательским комплексом, включавшим в себя лаборатории, производственные цеха, общежития для персонала, подсобные помещения и кучу всего остального. Дом‑город с собственной инфраструктурой, даже с экспериментальным ядерным реактором небольшой мощности для питания Установки. После Катастрофы и Тёмных дней восстановили не всё – численность населения сократилась, и многие помещения пустуют до сих пор, – но сами бетонные здания пережили все неприятности и стали несущим каркасом здешнего быта.

 

Артём спустился на лифте в подвал – лаборатория Воронцова была из числа «старых», базовых, в которых велись исследования ещё до Катастрофы, поэтому располагалась недалеко от Установки.

– Доброе утро, Сергей Яковлевич, – поздоровался он, надевая халат.

– Утро? – усомнился профессор. – А, ну, может быть. Здравствуйте, Артём.