И имя ему Денница

Небо над площадью озарилось золотистыми сполохами искр, совсем, как в ее бокале с кровью. Стражи в красном выхватывали из толпы каких‑то людей, на которых Алаис временами указывала рукой, то на одного, то на другого. И никто не возражал, никто не сопротивлялся, хотя всех их ждала та же участь, что и жреца, только что принесенного в жертву. У кого‑то отнимали детей, у кого‑то жен… но не было ни слова возражения. Создание на верху, как будто загипнотизировало людей, заставляя их отдавать жизнь, как должное.

Жизнь и кровь. Алаис брала и то, и другое. И казалось, что над площадью вместе с искрами летает множество крылатых змей, созданных чьим‑то жутким воображением. Таор даже не испугался, что схватить могут его самого. Для Алаис во время жертвоприношений, казалось, не существовало ни титулов, ни рангов. Она просто велела людям отдать ей жизнь, и люди ее отдавали. С покорностью.

Таор ощутил жжение и тошноту.

– Славься дочь солнца, – так назвали ее. Гимн становился все более мрачным. Страшный праздник продолжался, а он убегал, и все же ему захотелось вдруг обернуться и еще раз посмотреть на сегодняшнее божество. Там, на возвышении. Алаис была уже не одна, кто‑то темный и мрачный, огромный, как черная туча, склонялся над ней, как недавно она сама над троном Эхнатона. Он вел себя, совсем как она, хищно и высокомерно, под стать самому царю. Если бы был царь у всего мира, то это был бы он. Только издалека он казался нематериальным, больше похожим на плотную тень. И у этой тени тоже раскрывались черные крылья.

 

 

Договор с демоном

 

 

В это место давно никто не заходил. Никому было не позволено, потому что все здесь осталось, как прежде.

Зала богов. Он называл ее залой скульптур. Круглая, как святилище, она всегда казалась полупустой. Давящие размеры сопутствовали ощущению, что люди здесь – насекомые. По периметру круга меж колонн занимали свои ниши величественные фигуры из бронзы. Сет, Анубис, Хатор, Изида, Бастед – мертвенные божества вокруг одного‑единственного живого, которое возникло будто из ниоткуда.

Алаис могла войти через один из проходов меж колонн, больше напоминавших пустые ниши, но он точно знал, что она этого не делала. Она словно родилась из ничего прямо здесь. В зале полной скульптур богов, которых будто и нет. Во всяком случае, ни один человек на земле никогда не видел, чтобы статуи двигались. В отличие от них, Алаис была живой и подвижной, но еще более сильной, чем если б тяжелая статуя ожила и сошла с постамента. Он боялся ее.

Он – верховный жрец Амон‑Ра. При виде статуи своего бога в нише он виновато отвел глаза. Он, как и многие жрецы, давно осознал для себя одну истину. Боги – это скорее символ силы, чем сама сила. Алаис это представление полностью перевернула. Бог солнца, как будто ожил в ней. Здесь в полутемной зале он был реальным, живым. У него было стройное женское тело, державшееся слишком самоуверенно, крылья за спиной, светящаяся золотом кожа и еще более золотые волосы. Ее будто целиком изваяли из жидкого расплавленного золота, которое почему‑то, приняв форму, не застыло, а продолжало обжигать, продолжало двигаться, и внутри этого поразительного творения сама по себе вдруг пробудилась какая‑то злая всесокрушающая сила.

До нее фараоны считались богами лишь символично. Но многие во дворце не из простого народа, например, жрецы, сознавали, что фараоны смертны, как и обычные люди, их можно убить, можно устроить заговор, никакой бог не сойдет с пьедестала, чтобы их защитить. С появлением Алаис понятие о божественности вдруг стало буквальным. Она не была из плоти и крови, как все фараоны. Ее нельзя было ранить, нельзя и убить. Но она сама может творить произвол со всеми. Абсолютное божество! Не человек! Без чувств. Без эмоций. Без слабостей. Неуязвимая. Беспощадная. Не знающая боли и сострадания. Она никогда не состарится. Никогда не умрет. Что же будет тогда с Египтом.

По сути ничего. Один бессмертный правитель сменит династию смертных. Вот и все. Но с ней придет тьма. Реки крови. Темные чудеса.

– Кто посмеет ее убить, сам покончит с собой, тот, кто посмеет поднять на нее руку, тут же своей руки лишится, – так сказало ему крылатое создание в песках. Зачем же он осмелился проверить эти слова.

– Тот человек, что выкрикнул мои имя в толпе ночью на площади, вы послали его зря, – голос Алаис тоже обжигал ему уши, как расплавленная ртуть. Было больно ее слушать, но и уйти тоже было нельзя. Если он попробует, то она одним небольшим усилием вернет его назад. Она всего лишь сожмет свою красивую руку в кулак, а он при этом как будто наткнется лбом на стенку и упадет прямо к ее ногам. Так и ведут себя боги. Настоящие боги. Смертные для них лишь насекомые. Когда‑то в юности он жаждал появления настоящего божества, даже разыскивал его во всех концах света и не находил нигде, но сейчас, в старости, когда оно явилось во дворец само, он ощутил леденящий страх. Такое существо не стоило искать, потому что при всей своей красоте оно внушало ужас.

Какое‑то время он не смел ей ничего ответить.

– Так легко послать собственного человека на казнь, – Алаис провела ногтями в воздухе так, будто на них все еще сверкала кровь. – Люди так легко жертвуют себе подобными ради каких‑то выдуманных целей и при этом считают себя справедливыми. Кто же вы такие после этого, раз земля до сих пор терпит вас, невзирая на все ваши мелкие и крупные грехи?

– А кто такая ты? – он сам не знал, как осмелился упрямо поднять на нее глаза.

– Недостаточно произнести мое имя, ни в праздник новолуния, ни во время жертвоприношений, чтобы меня погубить, – лишь отметила она. – Я не одно из ваших египетских чудес, и тем более не человек, порожденный плодами земли, имя не имеет надо мной никакой власти.

– Ты зло!

– Люди – зло, – как естественно она это сказала, будь он разумом чуть слабее, и не смог бы ей не поверить. – Люди и любые боги, голосующие за то, чтобы населить эту землю людьми. Посмотрите на себя: вы отправляете на гибель своих друзей, предаете избранников, идете на любые хитрости и подлости, чтобы занять место поудобнее, даже не задумываясь о том, что оно будет временным, как и жизнь, а из зависти готовы изничтожить человека самыми коварными способами. Бог создавал вас злом, дал вам способность врать, притворяться. Я вот, например, этого не умею.

Бог! Она всегда говорила о каком‑то одном боге, даже тогда, когда о культе Атона еще не заходило и речи. Он хорошо помнил те годы, когда Аменхотеп Четвертый, нынешний Эхнатон был соправителем своего внезапно занемогшего отца, вот тогда и появилась она, вначале похожая на дух, сотканный из светлой тени. Сперва она держалась скрытно и ни во что не вмешивалась. Кто бы знал, к чему ее появление в итоге приведет?

В ее устах бог всегда был одним‑единственным. И не ясно было: любит она его или люто ненавидит. Ее чувств и мыслей вообще было не угадать. Алаис не отрицала наличия самых разнообразных высших сил, витающих над вселенной, не возражала тому, что другие боги Египта тоже существовали, но кто‑то один, по ее мнению, стоял над ними всеми, кто‑то, кого она ни разу не назвала, и это был вовсе не Атон. Атон был частью ее самой.