И имя ему Денница

Это просто сны, утешал он себя. В прежние времена он сходил бы в храм, принес жертвы и спросил у жреца совета, как истолковать эти сновидения, но сейчас остались лишь храмы Атона. Этот бог почему‑то его отталкивал. Вероятно, потому что занял место всех остальных. Такая абсолютная власть пугала, и то, как внезапно это случилось. Не стало ничего, осталось только солнце. Весь пантеон знакомых богов отныне отсутствовал, был заменен лишь одним. Как будто кто‑то один из членов большой семьи вырезал всех остальных, чтобы утвердиться в своей власти.

Таору это не нравилось. Но что он мог сделать? Все решает фараон, который сам почитается, как бог на земле, а простые смертные должны ему лишь подчиняться. Так устроен мир. Так устроен Египет. Но кто и почему устроил все так? Кто в действительности тот, кто прячется там, в небесах, как золотой голос? Один обитатель небес или их множество?

Раньше ему в голову никогда не приходили такие мысли. Он был простым юношей, смыслящем только в военном ремесле и самых разных боевых искусствах. Правление страной – не его удел. Переосмыслить нормы религии или структуры власти тоже ему не дано. Он просто в этом ничего не понимает.

Единственное, что привлекло его внимание в тронном зале это золотой силуэт за спинкой трона. Ничего красивее он в свой жизни не видел. Где увидеть ее еще раз? Таор озирался по сторонам. Где‑то во дворце ее, конечно же, можно встретить, но где? Пока что ему не везло, хотя он слонялся туда – обратно целый день. Возможно, она до сих пор не выходила из своих покоев или из покоев самого фараона. Может ли она быть ему женой, а не дочерью, очередной царицей Египта выше Кийи и Нефертити. Но тогда, почему никто о ней не говорит, не прославляет ее имя, как это положено? Впрочем, о Нефертити и Кийе тоже никто ничего не говорил, как будто их больше и не было. А в тронном зале не присутствовал даже никто из гарема. Фараон был один, не считая золотого крылатого создания рядом с ним, которое как будто никто не видел.

Таор хотел спросить у кого‑нибудь о ней напрямую, но все никак не решался. Нутром он чувствовал, что этого не стоит делать. Есть такие вещи, о которых живым людям лучше не говорить вслух, как о мертвецах, оживающих на поле боя в битве, из которой он сам недавно вернулся.

Лотосы в садовом пруду источали странный аромат, как будто запах смерти. Они все были белыми. Никакого разнообразия. А раньше здесь царило буйство красок.

Юноша откинул иссиня‑черные пряди волос со лба и посмотрел на свое отражение в воде. Его лицо осталось красивым и без шрамов, как будто он не побывал только что в самой гуще сражения. Отметина на лбу в зеркале воды почему‑то не отражалась. Таор нахмурился.

– Я выбрал тебя!

Что значили эти слова? Они ведь должны были что‑то означать? Сейчас он тоже видел отражение неба в воде, но голос с небес не звучал. Возможно, он звучит лишь во сне. Или в том состоянии в битве, которое близко к вечному сну. Так зовут в иной мир сами боги. Именно боги, а не бог. Таор все еще считал, что их много. Но единственное божественное создание, которое он видел своими глазами, находилось где‑то здесь во дворце. И оно не было истуканом, оно было живым. Как жаль, что там, в тронной зале, нельзя было подойти близко и прикоснуться, чтобы убедиться существует ли оно на самом деле. Оно говорило что‑то на ухо фараону, но он не слышал слов, оно двигалось, но с места не сходило, оно обладало соблазнительными женственными чертами, но он не ощущал физического влечения, лишь какое‑то безумие. Ему будто дали по голове, и он двигался, как в бреду.

«Красота богов должна пугать смертных». Надпись иероглифами была высечена на колонне недавно и неаккуратно, как будто ее нацарапали чьи‑то когти, глубоко рассекшие камень. Таор заметил ее лишь потому, что сел рядом. Интересно, сколько еще во дворце появилось таких символов, которых не было раньше.

Сад пополнился изумительными зверями и птицами, названия которых Таор не знал. Наверное, путешественники завезли их сюда из таких далеких мест, о которых он и не слышал. Маленькие обезьянки, снующие по померанцевым деревьям, были черными, как демоны.

Где‑то далеко зазвучал гимн Атону.

– Славься…

Какое монотонное песнопение. Вокруг как будто сразу стало темнее. Все дело в сумерках и в усталости, решил Таор, ему хотелось спать.

 

 

Страшный праздник

 

 

Его разбудило странное чавканье. Это две роскошные птицы, которых он заметил днем на деревьях, клевали на земле куски свежего мяса. Они делали это так агрессивно и злобно, что уже не казались такими прекрасными. На оперении сверкали капельки крови.

Интересно, а мясо человеческое? Таор не мог понять причину такой мысли.

Только что ему пригрезился странный сон – то золотое крылатое существо, которое он искал, сидело напротив него на земле у пруда и совершало какой‑то жуткий обряд. Оно резало черных птиц и что‑то шептало, а потом зарывало крылатые трупы прямо в земле. Кругом были символы, начерченные кровью и зажженные факелы. Сейчас Таор не видел ни того, ни другого. Земля была нетронута, факелы пылали лишь в скобах на стенах за садом. Где‑то снова звучал гимн Атону. Когда он засыпал, то тоже его слышал. Пение неприятно резало слух.

– Славься! Твое величие вечно, прекрасный Атон. Ты сияешь над всеми, но все твои тайны ведомы лишь одному Эхнатону. Никто не знает тебя так, как познал он.

Странный гимн. Таор приподнялся на локтях. В темноте дворцовый сад выглядел совсем не таким прелестным, как днем. Мрак смыкался над прудами с лотосами почти ощутимо. Кругом стояла жара, ни дуновения ветерка. Кому бы пришло в голову сейчас выстраивать плотным кольцом факелы воткнутые в землю и резать птиц в их кругу? Но именно это он и видел в полудреме. Наверное, ему просто показалось. Все происходило в жуткой тишине, птицы не кричали, потому что клювы у них были стянуты чем‑то металлическим. Ритуальный нож, который обычно использовали для разрезания рта мумий, впивался им в оперение, разрезая плоть. Золотое крылатое создание не поднимало головы от своего занятия. Оно делало все механически и как‑то одержимо, как будто от этого завесила чья‑то жизнь, или больше, множество жизней.

– Множество жизней чьих‑то врагов, – это тоже были слова гимна Атону или кто‑то произнес их прямо в тишину. – Можно всего лишь резать черных птиц, а воины на поле битвы будут погибать сами собой. Или, напротив, вставать из мертвых. Что я пожелаю. Мой выбор решает все, а твой ничего.

Таор недоуменно огляделся по сторонам. Сон был жутким, и от него теперь осталось тяжелое впечатление. Казалось, из памяти никогда не уйдут изящные пальцы, раздирающие туши птиц, а потом копающие им могилы. Красивое существо во сне само двигалось как‑то по‑звериному. Так хищно!

Где‑то вдали раздался ритмичный бой множества барабанов, спустя некоторое время к нему присоединились звуки лир, флейт, свирелей и цитры. Похоже на праздник. В такое время? Сейчас ведь глубокая ночь.