Капсула времени

– Я боюсь.

– Не бойся. Это старушка, она ничего нам не сделает.

– Хочу молочка. Как мама делает.

Как мама делает, как же. Она никогда ничего для нас не делает, это Лео ее научил давать нам на ночь молоко с соломинками. Начинаю опять злится на Мамзель, а когда я злюсь, страх отступает. Это отлично работает. Чтобы обнаглеть как следует, мне всегда надо выбеситься по полной. Клацая от страха зубами, иду на кухню за молоком для малыша, по пути врубая свет везде, даже в туалете. Так страшно, что хочется выть. Может волки тоже воют в лесу от страха неизведанного, предчувствуя близкий конец или беду? Бедный малыш чуть не сошел с ума от страха, а у него и так, по мнению врачей, крыша на бок. Он засыпает под кроватью, и я с трудом затягиваю его наверх, укрываю одеялом и кое‑как пристраиваюсь рядом. Еще пару лет назад мы отлично помещались вместе, а теперь мне приходится спать на боку, либо переползать рядышком на пол. Сил думать больше нет, глаза закрываются сами по себе. Что же это было? – перед тем, как вырубиться, клещ‑страх еще раз напоминает о себе.

Утром на даче все выглядит по‑другому. Туман рассеялся и любопытство берет верх. Я тихо‑тихо скатываюсь с кровати на ковер и на карачках выползаю из комнаты. Надеваю резиновые сапоги и перчатки и пытаюсь смыться, пока брателло дрыхнет. Напоследок заглядываю к нему, чтобы убедиться, что все под контролем. Но он тут же высовывает свой нос из – под одеяла:

– Куда?

– Никуда, спи.

– Я с тобой.

Прямо в пижаме он тащится за мной к горелому дому с лопаткой в руках.

– Будем, будем искать клад!

В его исполнении это звучит как бум‑бум‑бумскла, но я единственная кто понимает его «язык касаток». Врачи обычно, как только слышат его речь, тут округляют шары по пять копеек и начинают палить в нас разными терминами – задержка развития, дефект речи, аутизм. Бла бла бла и обычная школа вам не светит. Мальчика надо лечить. Щас, разбежались. Вас самих надо лечить. Таблетками от жадности, твари ненасытные. Ненавижу врачей, они напоминают мне птиц‑падальщиков, которые трупами питаются. Грифоны или как‑то так.

Мы осторожно подходим к горелому дому. Я вижу рядом зеленую полянку и говорю брату:

– Слушай, я точно знаю, что клады в доме не закапывают. Там земли нет. Ты копай тут, а я загляну кое‑куда.

Васек радостно начинает рыть ямку неподалеку от дома с приведениями.

Я с опаской засовываю голову в покосившийся дверной проем. Да уж, домику досталось. Но при этом три кирпичные стены до сих пор мужественно стоят, лишь вместо крыши болтаются горелые балки. Четвертая стена выглядит так, будто кто‑то кинул в окно гранату. Я прохожу вовнутрь – через остатки кухни попадаю в комнату, похожую на спальню. На стене до сих пор висят календари, часы, остался даже уродливый ковер с оленем. Спальня пострадала меньше всего – у стены стоит старая железная кровать с горелым матрасом, на полу валяются книги. Я поднимаю одну – обожженный труп книги рекордов Гиннеса. Неужели и тут кто‑то читает про эти отстойные рекорды – сожрать сто гамбургеров с сыром или пропукать лунную сонату Бетховена. Событие века, что и говорить. Я даже телек перестала смотреть, потому что там только и делают, что обсуждают идиотов. Мамзель обожает идиотов и ток‑шоу про идиотов, про разных там супергероев или экстрасенсов. Где какой‑нибудь Аркадий умеет силой мысли открывать холодильник по ночам. Он такой жирный, этот Аркадий, что ему даже лень дверцу дернуть, чтобы пожрать. Вот он и тужится, не сходя с дивана. А Мамзель верит всему, что в зомбоящике. Она даже рыдает, когда тетки на экране рассказывают о своей трудной судьбе. И это при том, что у нас самих жизнь – обрыдаться можно. Иногда мне кажется, что я – мать, а она тупой подросток.

Резко подул ветер и на выбитом окне колыхнулись ободранные, черные от копоти, тюлевые занавески. Я непроизвольно вздрогнула. Как страшно, наверное, оказаться ночью в горящем доме. Самая страшная смерть – это в огне, на мой взгляд. Когда Лео закопали, я выписала все, что могло страшное с ним случиться, но не случилось. Утопление, удушение, рак, автокатастрофа, выпадение с балкона и т.п. Потому, что на похоронах какой‑то идиот прошептал – это счастье, умереть во сне. Ну может он даже прав, Лео спал под наркозом. В топе моего списка была газовая камера и авиакатастрофа, теперь вот добавился еще и пожар.

Местечко было стремное, прямо мороз по коже. Что‑то дядя Лось явно не договаривает. Темнит, зараза. Этот домик совсем не похож на гостевой. Отчим любит, когда его окружают только новые вещи –плазмы‑шмазмы, мебель из Икеи, голубой фарфор. А тут сплошное старье. У нашей бабки Райки был точно такой же колченогий олень на ковре. Она заставляла меня выбивать его на снегу шваброй каждую субботу.

– Нашел, нашел, – вдруг завизжал Васек во дворе.

Я вылетела пулей – совсем забыла про брата, а его ведь и на минуту нельзя оставить. Взрывная энергия разнесет все в радиусе ста метров.

– Что? Что нашел?

– Клад.

Малыш гордо протягивает мне нечто квадратное, заляпанное землей. Сам он тоже по уши в грязи, голубые мишки на пижаме исчезли под слоем черной сажи. Я хватаю его на руки и тащу в дом мыться.

Васек плавает в огромной ванне дяди Лося, а я сижу на краю и рассматриваю трофей. Он откопал в земле странную штуку, что‑то типа самодельной фоторамки из цельного куска прозрачного пластика. Небольшой квадрат, сантиметров пять, наверное, по периметру, а внутри – фото какой‑то тетки. Тут я чуть не грохнулась в ванну! Блин, тот самый призрак с крюком, что я видела ночью на пожарище. Только женщина на фото явно моложе – в руках цветы, на лице озорная улыбка. Бог мой, и как потом не верить фильмам ужасов? Голливуд forever, он даже тут, в Лебяжьем. Двое детей одни в лесу, а вокруг дома бродит неприкаянная душа. Возможно, эту тетушку с цветами грохнул наш новый папа, дядя Лось. А вдруг это дух его предыдущей жены? Ее призрак не может успокоиться и каждую ночь приходит на место преступления. Фигня всякая опять в голову лезет. Хотя с Мамзели станется выйти замуж и за Синюю Бороду. Ей лишь бы взяли.

Внутри капсулы есть что‑то еще, кроме фото. Пластиковый квадратик на вид довольно толстый и увесистый. Я пытаюсь стучать по нему, царапать ногтями и ковырять ножом – все бесполезно. Коробка цельная и залезть внутрь никак не получается. Можно, конечно, попробовать расплавить, но скорее всего внутренность сольется с пластиком, и мы так и не узнаем в чем тут фишка. Прозрачная самодельная капсула, я такого раньше никогда не видела. Как будто положили фото в формочку и полили горячим желтым стеклом. С обратно стороны записка. Текст мелкий‑мелкий, я смогла его разглядеть только через лупу. Пришлось порыться в тумбочке Лося. Там был такой идеальный порядок, что страшно было открывать, чтобы не занести внутрь микробов с улицы. Зато лупа сразу попалась мне на глаза.

«Моя дорогая Ясенька. Когда мы снова встретимся, я хотел бы вспомнить все, что было. Для этого прилагаю фото. Уверен, любовь не имеет границ, времени и пространства. При первом же взгляде друг на друга, мы вспомним все что было, и огонь снова вспыхнет в наших сердцах. Ты говоришь, что в будущем мы будем незнакомцами, но я уверяю тебя, память сердца можно вернуть при помощи этой таблетки. Как обычно прилагаю прядь волос и ногти. Твой Марк»