Когда запоет соловей
Бальдо побагровел от прилюдного унижения, которым обернулся его триумф. Ярость королевы была для него совершенно неожиданной, и он не нашелся, что ответить, только его прерывистое дыхание слышалось в гнетущей тишине.
– Малек! – громогласно позвала королева казначея, и тот, неловко поднявшись со скамьи и наступив на платье сидевшей рядом дамы, торопливо поклонился. – Сегодня же представьте мне отчет о расходовании казенных средств на это изобретение, вплоть до последнего медяка!
– Но, ваше величество, работы еще не закончены! – Бальдо вышел из оцепенения.
– Я разберусь, герцог, будьте покойны, – ядовито процедила королева. – Если вы забыли, так я напомню, что в моей власти не только открывать театры и раздавать милостыню нищим, но и вести казну, следить за содержанием армии и… – она сделала многозначительную паузу, – принимать отставку канцлера и назначать нового!
Голос Элеонор звучал сурово. Каждое слово будто хлестало Бальдо по округлившимся щекам, а последняя фраза вызвала волну перешептываний на помосте – о болезни Ристера знали все.
– Вы этим хотели сражаться на востоке против кочевников? – презрительно спросила королева.
– Но, ваше величество… – Бальдо окончательно овладел собой и повысил голос, пытаясь изменить ситуацию в свою пользу.
– Никаких «но»! – прервала его Элеанор. Инфант внимательно слушал мать, не сводя с нее восторженных глаз. – Хотели, так везите! И пока орудие не проявит себя в деле, пока кочевники не будут разбиты и не перестанут губить моих людей на востоке, вы не получите больше ни единой монеты на новые пушки! Слышали, Бальдо! – королева быстро поднялась и сверху вниз посмотрела на герцога. – Ни единой монеты!
Герцог неторопливо встал и, сверля ненавидящим взглядом Элеанор, медленно склонился в неглубоком поклоне. Та стремительно сошла с помоста, увлекая за собой инфанта. За ней потянулись придворные.
– Дело плохо, – почесал в затылке Осни. – Чувствую, Никлаус, надо нам сматываться, и побыстрее, пока нам не всучили кое‑что на дорожку.
Мысль была здравой, но запоздалой. Бальдо, стиравший платком пот, градом катившийся по лицу, приобретшему нездоровый оттенок, уже энергично махал Аллену, призывая к себе. Капитан нехотя подчинился.
Первым, что он услышал от герцога, был поток бранных слов о королеве, ее родственниках и особенно о ее матушке, а также обо всех женщинах мира, включая волшебниц и пресвятых дев.
Офицеры молча ждали, когда Бальдо выплеснет свой гнев. Оружейник стоял рядом с совершенно потерянным видом.
– Она что‑то заподозрила, – перешел, наконец, на приличные выражения герцог. – Какая‑то крыса на меня донесла. Но почему это надо было так обставлять? Зачем подвергать меня такому унижению? Мало я разве ей служил?!
И тут герцог снова выпустил залп ругательств, от которых даже Осни, большой мастер по части крепких выражений, неловко улыбнулся.
– Аллен, – Бальдо цепко схватил капитана за плечо. – Езжай в Оллетт. Бери с собой эту чертову пушку. И размажь проклятых кочевников по степи так, чтобы их кишки разметало до самой Республики. Королевству нужна артиллерия, и теперь только от тебя зависит, когда мы ее получим. Не знаю, что Элеонор будет искать в бумагах. Еще этот Ристер, чтоб он сдох в мучениях! Где его прошение об отставке? Впрочем, как будто формальность что‑то изменит…
Бальдо скривился, словно его пронзила нестерпимая зубная боль, и ударил пухлым кулаком по деревянному сиденью. Покачав головой, он снова повернулся к Аллену и решительно произнес:
– Езжай. Бери хоть весь батальон. Но чтоб через месяц королева получила отчет о твоей победе, в котором ясно будет написано, что именно пушка решила все.
Глава 10. Трегор‑дин
Когда до ближайшей остановки осталось не больше одного дня пути, произошло еще одно событие, окончательно раскрывшее мне глаза на истинную сущность дэды и укрепило в желании бежать из труппы.
Все наши выступления, как правило, происходили по одному и тому же сценарию, утвержденному уже много лет назад и все это время остававшемуся без значительных изменений.
Первым делом мы устанавливали шатер. Дело это было трудное, тяжелое, к нему, помимо наших силачей Вознака и Ширу, привлекались все мужчины общины, включая меня.
В это время близнецы и Радули развлекали публику небольшими сценками или кукольным театром. Старая Кови с гадальными картами усаживалась на пестрое лоскутное одеяло в ожидании молоденьких девушек, желающих узнать свое будущее. Нзари выкладывала на продажу рукоделие из шерсти, а фокусник Мирту приглашал парней испытать судьбу игрой в стаканчики, а попросту – переквалифицировался в обычного наперсточника. Даже дурачок Мэ, от которого обычно не дождешься и двух связных слов, пел старые псалмы таким проникновенным и звучным голосом, что публика вместо того, чтобы освистать идиота и закидать его тухлыми яйцами, бросала ему под ноги мелкую монету.
Главное представление, конечно, происходило позже, в шатре. Мы не ставили лавок для публики, а, напротив, сколачивали помост, чтобы зрителям было хорошо видно артистов. Каждый из нас отлично знал свое дело. Пока силачи, гимнастки, шпагоглотатели и пожиратели огня заставляли удивленных зрителей аплодировать в восхищении, я шнырял в толпе, проверяя содержимое карманов. Апофеозом представления был лев, которого дэда величаво выводил на цепи на помост под испуганные вскрики женщин и одобрительные возгласы мужчин.
Словом, все проходило по строго установленному порядку, в который входило даже непристойное кокетство Аклеты и Идзури.
Так должно было случиться и на сей раз. Но с подачи неугомонных сестер, а может, так задумывалось изначально, дэда решился на изменения.
Вечером, накануне того дня, когда мы собирались заехать в деревню, дэда
Конец ознакомительного фрагмента
