Леса изначальные

Вид у деревенских был довольно настороженный. Кое‑кто припас для встречи топор или короткое копьё‑сулицу. Но открытой агрессии не проявляли, и то хорошо.

Впереди шёл солидный человек, в летах – каштановые волосы и бороду изрядно посеребрила седина – но ещё крепкий. Старейшина, следует понимать. Его обветренное лицо было невозмутимо и загадочно, как у древнего идола. Не поймёшь, что он думает и что собирается с ними сделать. Лично Катя почувствовала нечто, подозрительно похожее на робость. Странные, чужие люди, как с ними общаться? Нарушишь какое‑нибудь неведомое табу, и тебя в лучшем случае прогонят, а худшем – вовсе убьют. Такое бывало.

За старейшиной стояли две женщины, одна пожилая и полнотелая, другая – помоложе, с открытой, явно кормящей грудью. Ребёнка, впрочем, при ней не было. Оно и понятно – ещё сглазят подозрительные чужеземцы.

Жёны, старейшины, надо понимать.

В толпе кто‑то ахнул:

– Мал? Вот ведь неслух, вечно с тобой беда какая‑то приключится!

Маленькая, сморщенная женщина рванулась к сыну, но старейшина жестом её остановил.

– Поздорову вам, добрые люди. Что здесь надобно?

– Да вот, – осторожно ответил Юрий, тоже кожей ощущая враждебность, – принёс вашего мальчишку, он ногу в лесу подвернул. Я ему ногу перетянул, но нужно ещё пару дней холодное прикладывать.

– Ты лекарь? – холодно спросил глава деревни, буравя взглядом непонятных глаз.

– Так, немного… А мы…гм…от своих отстали, сейчас ищем дорогу в ближайший город. У вас можно будет переночевать?

Это был один из вариантов легенды, который они обсуждали ещё до отправки сюда.

Старейшина что‑то шепнул одной из женщин, немедленно исчезнувшей, а сам поправил рукава льняной рубахи, достал пучок сухой травы, зажёг кремнем и кресалом (что заняло довольно много времени) и принялся окуривать путников. Потянуло горьковатым, тоскливым дымом. Длинные волосы старейшины, перехваченные налобной верёвкой, трепетали под летним ветерком, лицо оставалось невозмутимым и загадочным. Даже неясно, что он думает о результатах проверки.

– Ладога – ближайший город, – наконец, сказал глава деревни. – Вы можете дойти до него, если пойдёте вверх по течению Звонницы. Там, где она впадает в праматерь Белынь, стоит город.

Пришла женщина и принесла небольшие присоленные лепёшки. Без намёка на улыбку протянула путникам.

– Только не поперхнись, – шепнула Катя приятелю. Она догадалась, что их ожидает очередная проверка. У многих древних народов было убеждение, что если кто‑то, лелеющий недобрые замыслы, отведает угощения, то непременно подавится. А значит, и здесь можно ожидать примерно того же образа мысли.

Лепёшки оказались ячмённые, сухие, из плохо промолотой муки, да к тому же, круто присоленные. Специально для дорогих гостей. Тем не менее, они умудрились всё сжевать, не поперхнувшись и сохраняя на лице самое дружелюбное выражение. Хотя и далось им это не без труда.

Старейшина кивнул. Мать, наконец, получила возможность забрать Мала и в первую очередь отвесила ему подзатыльник, который сын принял с привычной покорностью.

– Да, – медленно сказал глава деревни. – Вы можете у нас переночевать.

 

– По‑моему, здесь мыши, – сообщил Юрий, прислушиваясь к шуршанию соломы. – Гостеприимство, говоришь?

– А чего ты хотел? В дом бы нас всё равно не пустили, там священный очаг, к которому чужие не допускаются. А так…напоят, ужином накормят, только что в баньке не выпарят. Кстати, это безобразие, есть у них баня, я видела. Самая настоящая. А нам в бадье плескайся. Но зато в дыму не коптиться. Видел, какой там чад?

– У них такой вид, что как бы мы не оказались на этом ужине главным блюдом, – проворчал напарник, пытаясь устроиться поудобней.

Хотя, в самом деле, могли бы хоть спасибо сказать, мысленно добавила Катя. А то смотрят как на…врагов всего рода толовчанского.

За всё время навестила их только какая‑то молчаливая молодая женщина, которая и принесла им бадью воды. Косилась как‑то подозрительно, почти зло, а когда Юрий попытался заговорить с молодкой, поспешно удалилась. Потом унесла бадью, также быстро и молча, да так при этой глянула на чужачку, что та невольно занервничала. Её ведь специально одели в длинное, закрытое платье, на случай, если народы нового мира окажутся более отсталыми. Но при взгляде на аборигенку, путница пожалела, что не завернулась в паранджу.

Катя сказала:

– Кстати, знаешь, что мне сказали по поводу этого шуршания? Что это ледащий.

– Кто?

– Ледащий. Невидимый мужичок, который живёт в соломе. Мол, не бойтесь, он вообще говоря, не опасный. Только шуршит. Правда, иногда коней забирает, они тогда сохнут. Их тоже ледащими называют.

– Ну, не знаю, не знаю. Меня вот, когда я в прошлый раз на сене отдыхал, цапнул явный ледащий. А потом убежал. Гнусно мяукая. Так что ты поосторожней.

Напарница усмехнулась:

– Замяукает – буду осторожней.

В дверь вошёл молодой парень лет двадцати на вид, сильный и ловкий, с копной густых русых волос и светло‑серыми глазами, казавшимися почти прозрачными на загорелом, обветренном лице. Весь какой‑то особенно лесной, неуловимо похожий на дикого, хищного зверя. Даже на шее болталась какая‑то шкурка, кажется, медвежья.

Парень принёс поднос с едой. Нельзя сказать, чтобы сильно расщедрились, подумали Юрий и Катерина, изучая глиняную тарелку, наполненную чем‑то, чрезвычайно похожим на клейстер.

Да нет, не клейстер. Жидкая мучная кашица. В память даже промелькнуло её название – сыто. В кувшине – обычная вода.

Что ж, чем богаты, тем и рады. А вы, уважаемые, думали, вас как на княжеском пиру каждый день кормить будут? Тут люди радуются, когда хоть какая‑то еда есть.

– Не хочешь ли поужинать с нами? – осторожно попытался наладить контакт Юрий. Хотя, памятуя девушку с водой, не факт, что получится.

Но парень охотно кивнул:

– Почему бы нет?

И уселся прямо на земляной пол. Пока путники лихорадочно искали тему для беседы, он заговорил сам:

– Отчего же вы молчите?

– По невежеству. Мы даже не знаем, как к тебе обращаться.

Он склонил голову:

– Люди называют меня Правом. Я завтра пойду с вами, чтобы довести до города, – тут он дружелюбно улыбнулся. – Вы хорошо сделали, что спасли моего двухродного брата.