Мамалыжный десант

– Порядок есть порядок. Но награды тебя не обходят, так что не унывай, Партизан, еще не раз себя покажешь!

Посидели, покурили. Особист отрезал кусочек кабеля, сказал, что в штабе корпуса отдаст: может, найдут все‑таки хозяина электрического имущества. Но случилось это месяц назад, а никаких сдвигов не вышло. Зато по совету особиста Тимофей пошел в вещевую службу полка, показал пустые графы красноармейской книжки и поинтересовался: по какому такому порядку бойцу РККА за почти полгода службы вообще ничегошеньки из вещевого имущества не выдали?

Понятное дело, зампотыл разорался в духе «Какого хрена?! Где числишься, там пусть и выдают!». Боец Лавренко к такому повороту дела был готов, виновато вздыхал, объяснял свою исключительную ситуацию и недавний интерес Особого отдела к девственно чистым графам «Вещевое имущество» в отдельно взятой красноармейской книжке. Подействовало. Выдали не все, но малость прибарахлился. Понятно, не особо тосковал Тимофей по новым шароварам, но, пока есть возможность, нужно обмундировываться. Ушил‑подогнал гимнастерку и штаны – без излишне модных фронтовых веяний, но аккуратно, как надлежит советскому бойцу.

Имелась у рядового Лавренко проблема – с уставными правилами он был знаком весьма смутно. Нет, книжка с уставом у Тимофея имелась, выменял у минометчиков. Но брошюра оказалась частично скурена: примерно трети страниц не хватало. И потом, это был строевой устав, а устав караульной службы товарищу Лавренко так и не попался. Ирония судьбы: сидишь охраняешь, а как это правильно делается, не очень‑то известно. Впрочем, тут война, четкость исполнения не так уж требуется, главное – дух службы!

Опытен был боец Лавренко, но некоторые вещи все равно не понимал. Как раз про дух, настроение и прочие суеверия. Вот взять лопатку саперную. Подарил хороший человек, понятно, и дарил‑то на удачу. Сколько раз ее в дело пускал Тимофей – даже не сосчитать, но всегда неизменно выручала. Даже как‑то оладьи на ней жарили. Но ведь спасла и в прямом смысле.

В памятные дни немецкого наступления, в тот день, когда Шерпены потеряли, сшибло Тимофея с ног. Думал, что кувыркнуло взрывной волной и землей, в горячке не осознал, лишь дня через три разглядел дыру на чехле лопатки. На самом инструменте тоже обнаружилась вмятина, но осколок ее все же не пробил. А ведь шел прямо в основу тела, мог бы разодрать бедро и достать… до центра организма. Вот чувствовал рыжий сержант, фамилию которого Тимофей так и не узнал, что нужна человеку лопатка, отдал, хотя понимал ценность инструмента. Да, бесценным оказался подарок, как знал тогда опытный сержант. Но можно ли назвать это сомнительным словом «предчувствие»?

Всяких предчувствия и суеверий на передовой гуляло много. Боец Лавренко, как человек начитанный и с приличным образованием, конечно, во всякую ерунду не верил. Нет, на то, что «свою» мину или пулю не услышишь, видимо, имелся какой‑то физический и акустический эффект. И что‑то иное объяснить можно. Но вот как‑то давно, еще в середине лета, пошел Тимофей на дивизионный КП напомнить о себе и ценном забытом складе. На дороге встретил знакомого ездового из хозвзвода – подъехал на двуколке. Поговорили о новом командире стрелкового полка. Потом дед‑ездовой, ему уж лет за сорок пять, вроде серьезный человек, внезапно сказал:

– А меня, Партизан, убьет скоро.

Тимофей удивился, кобылка тоже укоризненно голову повернула.

– Чего смотрите, я же не нарочно, просто чую, – вздохнул ездовой. – Я бы еще пожил, домой тянет вернуться, на детей взглянуть. Но, видать, судьба!

– Дядь Вить, ты же не в старые времена живешь. Ну какие могут быть сейчас судьбы? Вернешься ты домой, немец‑то вон как пятится.

– Это верно, – охотно согласился ездовой. – Может, и просто мнится мне. Наши уже Вильнюс освободили…

Поговорили об успехах на более удачливых участках фронта. Тимофей спрыгнул с неспешной телеги и без особых надежд направился в штаб дивизии. Результат там вышел ожидаемый. Отруганный боец Лавренко вернулся на вверенный объект, о разговоре с ездовым напрочь забыл. А дня через четыре узнал, что убит дядя Витя.

– Ночью только от нас выехал, тихо было, – рассказывал старшина хозвзвода. – Вдруг – бах! Лошадь ржет, мы выскочили. Прямое попадание в двуколку, колеса разлетелись, кобылу сзади посекло, а ездового наповал. Главное, тот румынский «кукурузник» одну‑единственную бомбочку и швырнул, мы его вообще не слышали.

Случай тот произвел на Тимофея гнетущее впечатление. Не может человек знать, когда его убьет. Это ненаучное суеверие! Но ездовой‑то знал! Ведь не может быть такого совпадения? А если и сам Тимофей заранее знал, что в Плешке так выйдет? Конечно, там не просто о смерти речь шла, но в каком‑то смысле так даже много хуже.

Смерти рядовой Лавренко не очень боялся, считая себя человеком одиноким и малоудачливым. Сидел три года под немцами, ждал‑ждал, теперь‑то чего себя жалеть. Но хотелось погибнуть как‑то со смыслом, не просто от случайной бомбы или пули, а с пользой, как надлежит хорошему бойцу. Впрочем, от самого бойца это мало зависит, да и офицер на передовой не очень‑то собой распоряжается. Иной раз такая… – эх, да чего там слова подбирать – глупейшая дурь людей убивает…

 

Было то в июне. Да, точно в июне.

С батарейцами «фрицевской гаубичной» Тимофей познакомился случайно, когда предупредил разворачивающихся артиллеристов, что рядом с ними опасный объект, известный под названием «румынское отхожее». Во время майских боев опасное место закидало и присыпало землей, но провалиться там вполне можно было и сейчас.

Расчет осознал опасность, несколько подвинул орудие. Сами пушкари были необычными: на вооружении у них стояли мощные высокие дуры противного серо‑стального цвета. Батарею сформировали из 105‑миллиметровых трофейных гаубиц, но тяга у них имелась нормальная, механическая: таскали орудия «студебекеры», вызывающие у бойца Лавренко большую и понятную симпатию.

Сначала показалось, что так себе батарея, случайная замена нормальной артиллерии, типа той памятной румынской винтовки – что нам попало, тем и воюем. Но батарея оказалась дельной. Тимофей как‑то оказался на батальонном КП, когда оттуда работал комбат «фрицевской» батареи. Стреляли пушкари с закрытой позиции, исключительно по вычислениям. Капитан‑артиллерист живо черкал в блокноте, заглядывал в таблицы, телефонист передавал сложные числа на батарею. Вот прямо почти не хуже Морозова работали.

Гаубицы кинули несколько пристрелочных снарядов, потом – раз‑два! – буквально в пару снарядов точно накрыли немецкий дзот с жуть каким надоедливым пулеметом. Только и разлетелись бревна, земля и клочки тех пулеметчиков. И это не дивизионом, одной четырехорудийной батареей, и только по цифрам! До дзота было с километр, а до орудий – еще два. Вот тебе и трофейное барахло. Если в правильные руки попадет, то пользы не счесть.

Тимофей ходил мимо пушкарей, здоровался. Как‑то разговорились, рассказал, как плацдарм захватывали и расширяли. На момент прихода «фрицевской» батареи бои за расширение еще шли, наша пехота пыталась дотянуться до выгодных высот, но безуспешно. Именно одна из тех высот половину умелой «фрицевской» батареи и погубила…