Между Навью и Явью. Семя зла

По поляне, изрытой копытами, кружили двое – Полкан и вороной конь. Его всадник, скорчившись, лежал на земле у корней большого дуба. Из спины торчала стрела, которая вполне могла бы сойти за копьё, не венчай её густое оперение. Конь заметил Волшана первым и шарахнулся в подлесок, с треском ломая ветки. Полкан оторвал от земли обе передние ноги и, резко развернувшись на задних, устремился на волка. Волшан прыгнул ему навстречу. Мимо морды просвистел брошенный Полканом лук, огромный, как весло галеры. Увернуться было не трудно. Оборачиваясь зверем, Волшан будто ускорялся, обгоняя время, которое для остальных текло неспешной рекой. Но и Полкан не дремал. Его ручищи поймали и сжали Волшановы бока. Сила столкновения была так велика, что полуконь осел на задних ногах, отклонившись назад. Он рвал жилы стараясь оттолкнуть волчью пасть от своего перекошенного яростью лица, ревел и крутился на месте, вспахивая землю копытами. Волшан крутил хвостом и размахивал лапами в воздухе, стараясь обрести равновесие. Выкусил и отбросил прочь грудную мышцу полуконя целиком – огромный шмат мяса. Полкан взревел, отшвырнул оборотня прочь, и тот, извернувшись в воздухе, приземлился на четыре лапы. Возле уха тут же пролетело копыто, размером с бочонок для хмельного мёда. Волшан поднырнул под него и немедленно вцепился зубами в другую ногу Полкана, рванув изо всех сил назад и вбок, ему под брюхо. Полуконь тяжело рухнул оземь, нелепо взмахнув руками, а Волшан, перескочив через бьющуюся на земле тушу, вцепился нелюди в плечо, одним рывком вывернув его за спину. С треском полопались жилы, кровь ударила фонтаном, и полуконь заревел дурниной, не прекращая попыток подняться на три уцелевших ноги, но Волшан уже смыкал челюсти на его горле. Пасть забила вонючая пакля длинной бороды. Хрупнули на зубах позвонки. Полкан страшно захрипел, опасно забился, едва не придавив Волшана тушей. Из‑под хвоста полуконя вывалилась омерзительная куча, и он наконец затих, брёвнами растопырив мохнатые ноги. Волшан разжал пасть, выталкивая языком горькую, словно полынь, кровь нелюдя. Невидимая простым смертным Кромка, грань между Явью и Навью, слабо колыхнулась, принимая чёрную душу Полкана. Волшан проводил взглядом исчезающую в зыбком мареве тень и повернулся к неподвижной жертве полуконя.

Чёрный, словно уголь, жеребец, который давно должен был умчаться прочь, никуда не делся. Выгнул шею, заросшую нечёсаной гривой, захрапел и щёлкнул зубами. Весь в мыле, он выкатывал глаза и рыл землю копытом. В стороны летел дёрн и глухо стучал по мертвецу, лежавшему у самых ног коня. Пахло кровью. Волшан, сильно хромая – задней лапе и рёбрам всё же досталось в схватке – подался вперёд, но жеребец всем своим видом давал понять, что собирается сражаться за того, кто был его всадником. А вокруг стояла глубокая тишина, даже птицы замолчали.

Неожиданно «мертвец» шевельнулся и застонал. Конь вмиг притих, сунулся к нему носом, по шкуре, мокрой от нервного пота, прошла дрожь. Волшан осторожно приблизился.

 

Щуплый паренёк в рваной рубахе и какой‑то немыслимо грязной безрукавке, густо заляпанной кровью, открыл глаза. Худое лицо посерело. «Не жилец», – решил Волшан, заглянув в это лицо, и перевёл взгляд на коня. Тот застыл в напряжённой позе, нависая над раненым на расставленных ногах и шумно дыша. Бока так и ходили – раздувались и опадали, как меха в кузнечном горне.

– Не убивай… коня, – еле слышно выдохнул умирающий, цепляясь молящим взглядом за волчью морду. Приподнял руку и коснулся лошадиного носа кончиками пальцев. – Ильк… Прощай…

Рука парня упала, на губах запузырилась алая кровь, ударив по волчьим ноздрям острым запахом смерти. Несчастный со слабым стоном выдохнул, глаза закатились, и он обмяк.

Жеребец закричал, будто это его насквозь прошила стрела Полкана, и затрясся мелкой дрожью. От глаз по шерсти потекли мокрые дорожки – конь плакал. Как человек плакал. Волшан‑волк мягко боднул коня головой в мокрое и резко пахнущее потом плечо, от чего жеребца качнуло, и повалился на землю у самых его ног. Начинающийся зуд заживления, оборот в такого крупного зверя и схватка на голодный желудок лишили его сил.

Что испытал несчастный конь, увидев превращение зверя в человека, Волшан не знал. Обернувшись, он сидел, шипя сквозь зубы от боли и невыносимой чесотки. Видимо, Полкан его серьёзно поломал, но в горячке боя этого не чувствовалось. Конь понуро свесил голову в паре шагов от Волшана, только косил влажным глазом в его сторону, и убегать явно не собирался. Обротень вздохнул и тут же пожалел об этом – рёбра ответили новой волной зуда.

Вспомнилось предостережение деда‑перевозчика. На заре, когда мелкая разливистая речушка ещё пряталась в сыром утреннем тумане, тот умело правил своей долблёнкой, переправляя Волшана на другой берег. «По старой дороге не ходь, – посоветовал, – недоброе там». Да только старая – через развалины древнего городища – была и самой короткой на его пути в Воинь. Он ходил ей не раз, и ничего «недоброго» не встречал. Разве разбойный люд попадётся, бродники, так где их нет? Но дедок настаивал: «люди пропадают, и следа нет, и косточек не сыщешь». Вот и нашлась разгадка. Раскоряченный труп полуконя лежал в центре поляны и смердел дерьмом и кровью. Был ли полуконь одним из проявлений «семени зла», или попросту редким порождением нечисти, оборотень не гадал. Одним чудовищем стало меньше – разве не за этим он согласился на службу?

Едва зуд стал немного утихать, Волшан поднялся на ноги и подошёл к коню.

– Ильк тебя зовут, значит? Странное имя. Ненашенское, – обронил он, оглядывая жеребца.

Уздечка и седло на нём были в степи сработаны, печенежские, но в этом здесь, так близко от границы Дикого поля, не было ничего странного. Странным был сам конь – некрупный, крепкий – явно хорошо обученный боевой конь степняка. Каким ветром его сюда занесло и кем был погибший паренёк? Теперь уже не узнаешь, но Волшану в Степи он мог бы очень пригодиться.

Он протянул руку и неловко коснулся широкого конского лба. Жеребец не отпрянул, напротив – сник, упёрся лбом в ладонь, да и замер.

– Ну ты чего, Ильк? Это ж… Жизнь такая.

Конь плотнее вдавил голову в ладонь, упёрся с силой, и стоял смирно, только шкурой подёргивал. К седлу была приторочена кожаная сума, и Волшан осторожно, чтобы не спугнуть коня, развязал ремешки. Она оказалась почти пустой, не считая истёртого наруча, тоже печенежского и для тощей руки мертвого пацана великоватого, двух византийских монет да парочки железных птичек, какими степняки свои пояса украшают. Такие амулеты он видел в разных становищах не раз.

– Ладно, не боись. Есть у меня мысль одна, – пообещал Ильку Волшан.

Судя по всему, коня пацан украл. Увести боевого коня у степняка – затея храбрая, но глупая. Такой служить не станет, а бить‑ломать‑переучивать хорошую лошадь – только портить. Но Волшану конь вроде доверился, отчего бы не завести спутника? Вот только наездник из него выходил совсем никакой, прежде лошади его к себе не подпускали. Однако этот терпеливо ждал, пока Волшан забросает тело парнишки ветками, позволил взять повод и покорно поплёлся следом, выбрав всю его длину, чтобы не слишком приближаться к Волшану. Разве что ноздри раздувал да всхрапывал изредка.

Только выбравшись на проезжую дорогу, по‑прежнему пустынную, Волшан остановился. Послушно встал и Ильк, будто подменили. Во внезапную покладистость коня верилось слабо.

Одевшись, Волшан повернулся к жеребцу:

– Ильк, я вижу, ты мою природу чуешь, но я тебе не враг. Бывают руки и похуже моих, так уж ты не упирайся. Нельзя всю дорогу в поводу идти, так что придётся мне на тебя сесть. Не срони?